Принадлежать им

Зайцева Мария

Осенило и пробило такой дрожью, что до сих пор мурашки на коже держатся, блин!

Я на последних нервах домой доползла.

Я тепла хочу!

К маме!

Чтоб тупо обняли и пожалели! И ни о чем не спрашивали!

Почему я не могу даже такой малости себе потребовать?

— Мам, в чем дело? — у меня нет сил сейчас разговаривать, но делать вид, что не замечаю маминого недовольства, тоже не могу.

— В чем дело? Это ты мне расскажи!

Судя по тону и по кулакам, упершимся в бока, мама настроена на скандал.

Почему-то. Какой-то.

— Мам… Я устала… — мне до слез хочется тишины и спокойствия. И я изо всех сил пытаюсь показать это маме.

Просто посмотри на меня.

Просто пойми…

— Устала? От чего? Шароешиться со всякими бандюганами?

— Что?

Я не выдерживаю, падаю на табуретку, пытаюсь стянуть кроссовок, но так и замираю, согнувшись в три погибели, когда слышу:

— Что слышала! Ты думала, что никто ничего не узнает? Хороша у меня дочка! А знала я, что не надо было вам ехать никуда! Жили бы здесь с Костиком, глядишь, уже и внуками бы меня порадовала! Но тебе, тварюке, город был надобен! Да? В кого ты такая? На передок слабая?

— Мама… — я реально не верю в то, что слышу. Это мама обо мне? Ошибка же…

— Весь поселок знает уже! — мама не слышит меня, мама пользуется возможностью высказать давно накипевшее, как я понимаю… — Ты хоть понимаешь, каково мне? А отцу? А Ромке? Его в школе задразнили уже!

— Да о чем ты? — повышаю я голос, поднимаясь с пуфика, — что за бред?

— Бред? — мамино лицо краснеет от натуги, а в голосе появляются визгливые базарные ноты. Она у меня умеет лаяться на рынке так, что все окрестные собаки подвывают. — Бред? Да ты, дрянь такая, Костика бросила! Скажешь, нет? А сама сбежала к бандитам! И жила с ними! За деньги! Шлюха! Костик все рассказал!

— Мама… — я настолько ошеломлена, что даже слов не нахожу нужных, тех, которые заставят маму поверить мне… Наверно, нет таких слов… Наверно…

— Что “мама”? — еще больше повышает голос она, — приехала она… Солнышко ясное! И сообщение еще это прислала, голосом, главное! “Мама, я еду”, — передразнивает она меня, — чего ж не позвонила? Стыдно стало? Костик, бедненький, до сих пор вздрагивает, когда о тебе говорят! Инвалидом его твои любовники сделали! Мешал?

— Не мешал! — я тут уже прихожу в себя, потому что… Да потому что нельзя так! Это что-то чудовищное! — Он меня продал, мама! Продал этим бандитам!

— Ой, ври, да не завирайся! — машет рукой мама, — придумала сказочку! Много в интернетах своих сидишь, голову себе свернула! А я говорила, нечего столько сидеть! Надо нормальную работу находить! Чтоб мыслей всяких не было в башке! А то захотелось ей сладкой жизни, ты посмотри… Костик не нужен стал, побогаче нашла! А чего тогда приперлась? Надо было сразу уж на лимузине приезжать, как та шлюха из кино! Или что? Кино кончилось, да? Выкинули тебя? Думала, тут, в доме родительском примут? А о родителях не подумала вообще!

Каждое мамино слово — грязный

плевок мне в лицо.

Смотрю на нее и не верю, что эта кричащая базарная тетка — моя мама. Что она меня рожала, кормила грудью, любила, наверно, когда-то… По-своему… А сейчас ничего ведь этого нет… Ничего не осталось… Когда исчезло?

Мне так плохо становится, так тяжело в груди!

И невыносимо оставаться здесь, в месте, которое я считала своим домом.

Настолько невыносимо, что я не выдерживаю, разворачиваюсь и выхожу за дверь.

Мама что-то кричит мне вслед, а затем швыряет в спину мою сумку, забытую в коридоре.

Это — словно финальный аккорд.

У меня подкашиваются ноги, хватаюсь за перила… И, на автомате подхватив сумку, спускаюсь вниз.

Ничего не вижу перед собой, только слезы в глазах.

И в голове — грязные комья маминых слов. Я же даже сказать ничего не успела. А она настолько была уверена в своей правоте, что и слушать не стала бы…

Почему она так уверена? За что? Чем я заслужила?

Прохожу мимо лавочки, где заняли оборону соседи, они прекрасно слышали каждое слово из нашего скандала.

Но мне сейчас плевать на их жадные до чужих эмоций лица.

На автомате топаю в соседний двор, там без сил падаю на скамейку на детской площадке.

И смотрю на древнюю лазилку, помнящую еще мои руки. Она деревянная, эта лазилка. Столько заноз от нее словила… И столько радости было, повиснуть на ней вниз головой… Мир тогда, перевернутый и странный, все же казался добрым.

Оставляю сумку на скамейке и иду.

Подпрыгнув, легко перемахиваю через верхнюю планку, цепляюсь ногами и повисаю вниз головой.

Перевернутый мир.

Или как раз самый нормальный?

Хочется закрыть глаза и открыть их снова во вчерашнем дне.

Там, где я в руках Серого, в его рубашке… И взгляд его брата, физически плотный. Настойчивый. Жадный. И слова его: “Будешь с нами? Поедешь?”

И я отвечаю правильно в этот раз.

Я говорю:”Да”.

58. Дана. Перевернутая жизнь

Ноги в старых серых кедах я замечаю не сразу. Погружаюсь в воспоминания о своем последнем счастливом дне. Верней, о минутах счастливых.

Когда Серый нес меня в апарты, укутанную в его рубашку, а я смотрела то в его глаза, то в сторону его брата, который шел рядом и чуть впереди, словно закрывая своей широченной спиной меня от праздных взглядов.

Такой защищенной я себя, наверно, никогда больше не ощущала…

Зачем я все разрушила? Ну не дура ли? Однозначно, дура…

— Данка? — тихий голос вытаскивает из воспоминаний, — ты чего?

Открываю глаза, изучаю кеды.

Затем скольжу выше взглядом по загорелым ногам в цыпках, рваным джинсовым шортам, грязнущей объемной футболке. И, наконец, к хмурому удивленному лицу и шапке черных волос. Брат.