Пригвожденное сердце
Шрифт:
Он напряженно всматривался в морскую гладь, покуда не заслезились глаза, потом пожал плечами. Все исчезло.
Тюлень, сказал он себе. Наверняка тюлень. Только сумасшедший стал бы купаться в Северном море в такое время года. Крис улыбнулся про себя. Ему, прожившему всю жизнь в городе, еще придется привыкать ко всей этой флоре и фауне.
— Давай, Дэвид, — проговорил он, сжимая руку сына. — Пора идти.
2
Через три часа после того, как его заперли в прачечной океанского грузового корабля, инженер издал глубокий стон и умер.
Шестнадцатилетний
Это был ад. Сущий ад.
Сидя под замком в крохотной каюте рядом с мертвецом, он широко разевал рот, словно стараясь прожевать последние глотки воздуха.
Его лицо.
Паренек обхватил голову руками и качнулся.
Зачем они это сделали?
Никогда в жизни он никому не причинил зла.
Все шло так хорошо. Его первое плавание через Атлантику из Нью-Йорка обещало быть легким. Команда, состоявшая сплошь из американцев, кроме кока-филиппинца, была похожа на одну большую дружную семью. Все обращались друг к другу по именам, за исключением, разумеется, шкипера — ну, должен же кто-то быть главным. Еще вчера вечером они с Таббсом играли в шашки и слушали по радио рождественские гимны. У них ловилось радио американских вооруженных сил в Германии. И даже когда диск-жокей выполнял заявки от родственников для солдат, служащих в Европе, он не испытывал тоски по дому. Марк Фауст обрел новую семью прямо здесь, на большом грузовом корабле «Мэри-Энн», везущем замороженную говядину в Норвегию.
Таббс дал ему попробовать пива. Первый глоток по вкусу напоминал то, что соскребают с днища корабля, — но после второго пиво уже не было таким противным. И все в кают-компании смеялись и добродушно хлопали его по спине. К тому моменту, как Марк допил бутылку, он чувствовал себя великолепно, внутри потеплело, хотя пиво было ледяным.
Интересно, что сказали бы мама с папой, если бы узнали обо всем этом? Дома выпить вина ему позволяли только на Рождество и только глоток шерри для торжественного тоста. Полагалось лишь пригубить его — оно не должно было доставлять особого удовольствия.
А тут все совсем по-другому. Надо же, как клёво! Смеяться и выпивать в кают-компании, слушать, как из приемника громыхает «Упокой, Господь, славных ребят» и от звука динамиков подрагивают бутылки, а потом...
...а потом все пошло хуже некуда.
В кают-компанию ворвались с полдюжины человек, вооруженных автоматами и винтовками. Томмо Грин вскочил было, но ему тут же сорвало с черепа пол-лица зарядом мелкой дроби.
Вот тогда Рождество превратилось в ад.
Нападавшие казались огромными, чуть ли не великанами, с темными, загорелыми лицами. Но их глаза... Их глаза светились такой жестокостью и ненавистью! Будто в глубине глазниц полыхает огонь. Эти глаза наводили на Марка больше ужаса, нежели оружие в здоровенных кулачищах.
Если бы они сказали, что явились прямо из преисподней, он бы поверил.
Уже через несколько секунд его вместе с Таббсом затолкали в прачечную. Сердце толстяка не выдержало такого потрясения.
Прилив нежно покачивал «Мэри-Энн». Судно стояло на якоре в одном из сотен фьордов, которые глубоко врезались в норвежское побережье.
Марк
Марк заметил, что покойник притягивает его взгляд. Глаза закрыты, лицо побелело, поскольку кровь спустилась из верхних частей тела в нижнюю половину, и руки стали синими. Мертвец обмочился. Влага просочилась сквозь полотняный комбинезон и растеклась по металлическому полу лужицей цвета апельсиновой газировки.
У Марка в голове что-то щелкнуло. Он вскочил и начал колотить в дверь, крича, чтобы его выпустили.
Ему казалось, что он кричит уже несколько часов, когда открылась дверь. Здоровенный бандит, огромный, как медведь, возник в проеме. Один лишь взгляд этих глаз заставил Марка умолкнуть.
— Он умер, умер, — невнятно бормотал Марк. — Он умер. Я хочу выйти. Я хочу... Он умер. Вы посмотрите, он умер.
Бандит приложил палец к губам, требуя тишины, затем спокойно сжал кулак и ткнул им Марку в лицо, отшвырнув его назад на мертвого толстяка и на стеллаж, с которого белой лавиной рухнули простыни и наволочки.
Не проронив ни слова, человек вывинтил лампочку из патрона и вышел из прачечной, заперев за собой дверь.
Тьма была полной. Она, казалось, подползала все ближе и ближе.
И мягко обволакивала его. Обволакивала, окутывая холодом. Словно объятия мертвеца.
— Пожалуйста, не оставляйте меня здесь... Пожалуйста... Пожалуйста... Пожалуйста. Не оставляйте меня одного...
Уши покойника не слышали голоса Марка Фауста.
3
— Дэвид, прекрати. Пальцы сломаешь.
— Я ничего не делаю.
— Ты опять ковыряешь в носу. — Рут отворила заднюю дверцу машины, чтобы выпустить его.
Она привезла их в ближайшее от морского форта цивилизованное место — крохотную прибрежную деревеньку Аут-Баттервик.
Дэвид уверенно и самостоятельно направился в сторону одного-единственного аут-баттервикского магазина — громоздкой приземистой хибары, сколоченной из белых досок. Он вломился в дверь, словно принимал участие в полицейском рейде, и исчез внутри. Крис ждал, пока жена запрет машину.
После многих лет езды на старых драндулетах, ломавшихся с нудным постоянством, эта машина, «форд-миерра», была для них чем-то особенным.
Как-то вечером он съехал с шоссе на проселочную дорогу. И здесь Крис с Рут занялись любовью на заднем сиденье своего новенького автомобиля.
Такого они не делали со времен ухаживания. Однако это не заставило Криса пожалеть, что те золотые деньки давным-давно минули. Было тесно, неудобно; то и дело они стукались обнаженным телом о холодный пластик. В любой момент кто-нибудь мог пройти мимо. В лунном свете взору пораженного путника открылся бы голый вздымающийся зад.
Потом, на заднем сиденье, со спущенными до колен джинсами, они хватались за животы от смеха.
— Что это вы так самодовольно ухмыляетесь, мистер Стейнфорт? — поинтересовалась Рут, беря его под руку.