Приговоренные
Шрифт:
«Неужели придется заняться градостроительством? — невольно подумалось ему. — А что, попробуем и профессию каменщика. Чем она хуже других?» — подтрунивал он над собой. И как технолог стал в уме перебирать какие строительные механизмы он знает. «Подъемный кран — раз», — загибая пальцы начал считать он.
— Экскаватор — два, бульдозер — три, транспортер — четыре, и… — Строптивый запнулся, — и… и… — потирая лоб вспоминал он, а вспомнив вслух выкрикнул:
— Да! И мастерок — пять!
Он с язвительной усмешкой посмотрел на зажатый им кулак. Его знаниям хватило одной ладони. Градостроительство явно дело не его…
Дверь
Из глубины особняка доносится женский голос.
— Пытля! Пытля! Шкода несносная! Куда ты запропастился?! — вероятно, бегая по комнатам, женщина звала малыша.
Этот грудной со встревоженной ласковостью голос заставил Строптивого остановиться и пристальней посмотреть на экран. Очень знакомый голос. Очень-очень…
Вот женщина выбегает на порог. Камера дает ее крупным планом…
И гром, и молния, и обвал — все разом и в один миг обрушилось ему на голову. Лицо стало белым, как снег. Жесткий обруч спазма удавкой стянул гортань. Он ни в силах был ни сглотнуть слюны, ни вздохнуть…
На весь экран лицо молодой женщины. Нежное. Породистое. Шевелящаяся на сквозняке густая копна белокурых, отливающих медью волос. Точеный прямой носик. Высокая шея. Золотистая кожа. И под тонким разлетом надменно изогнутых бровей две чернущие грозовые ночки лета.
— Чаруша! — завопил Строптивый, подбегая к экрану.
Давняя, казалось, уже затянувшаяся рана, оказалось совсем не зажила. Брызнувшая из лопнувшего рубца кровь окатила сердце…
Все возвращалось на круги своя. Все начиналось сызнова. А еще малыш. Их мальчик. Его сын…
Строптивый не мог сдержать слез, когда на вопросы маленького Пытливого — кто и где его папа? — Чаруша рассказывала ему о человеке по имени Ведун. Рассказывала и о его товарищах. И рассказывала черте что. Она ничего не помнила. Все выдумывала. Кроме имен, которые ее соплеменники понапридумывали для них.
Только однажды, отвечая на те же вопросы сына, она вдруг вспомнила, что Ведун был любимчиком Всевышнего. Вспомнила и аж встрепенулась.
— Правда, так оно и было, сынок, — воскликнула она. — А вот потом… — Чаруша тряхнула головой, пытаясь добраться до чистых вод своей памяти.
Но, увы!..
— Что потом? — спрашивал сын.
— Потом… Потом он отправил папу в дальнюю командировку, — потерянно вздыхает она.
К тому времени уже закончивший школу юноша воспринимал услышанное, как очередной мамин вымысел. Больше он к ней никогда с выяснениями не приставал.
Во всяком случае, в последующих записях об этом ничего не было. А Строптивый получал их регулярно. По истечению каждых пяти лет. Последняя по его подсчетам будет года через два. А потом закончится срок наказания и Строптивый все узнает из первых рук.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
1. Гончар
Чарушина память была заблокирована надежно. Она даже не помнила своего настоящего имени.
А звали ее Евой. И был у нее брат Адам. Постарше ее почти на три года. Он был непоседливым и ленивым малым…
Авраам, отец их, черногривый великан, был мужиком работящим. И на всю Вавилонию слыл искусным гончаром. Просто удивительно, как в таких огромных ручищах, из-под кривых и толстых пальцев, мявших кусок глины, вдруг рождалась изящная чарочка или кувшин, похожий силуэтом на замершего в хлебных колосьях журавля. И самое удивительное, что эти руки, которыми впору гнуть железо и корчевать деревья, стоило им взяться за кисточку и краски, начинали порхать, как мотыльки над цветами. И чарочка становилась дивной вещицей, от одного взгляда на которую хотелось коснуться ее губами. И кувшин превращался в синего журавушку, завороженно стоявшего на тонкой ножке в золотых хлебах.
Краски на его изделиях не блекли, как у других мастеров. Наоборот, со временем становились сочнее, а рисунок глубже и выразительней. И в заказчиках у Авраама ходили сами цари. Заказывая, они предупреждали, чтобы поделка не похожа была на ту, что он делал другим. И обязательно лучше.
И гончар это делал с удовольствием. Самозабвенно. Не всегда, правда, у него получалось с первого раза. И тогда Аврааму лучше было не попадаться под руку. Тогда он начинал замечать, что сын не рядом с ним. И вообще нет его дома. То на охоте бьет живность, то до утра гуляет с девицами. Никакой помощи по дому. И никакого желания учиться отцовскому ремеслу. Не раз Авраам прикладывался тяжелой рукой к жилистой вые зевающего в небо сына. И тогда выходил скандал. Руфь, жена его, тотчас же вырастала из-под земли и становилась между отцом и сыном. И так начинала вопить, и яростно набрасываться на мужа, что тому ничего не оставалось, как, неуклюже отмахиваясь, отступать.
— Ну что ты дерешься? — жалобно гудел громадный мужчина, мягко отбиваясь от натиска жены. — Из него по твоей милости ничего путного не получится. Кому я ремесло свое передам?
— А я не хочу, чтобы он стал горшечником! — кричала в гневе Руфь, прекрасно понимая, что бьет по самому больному месту мужа.
Авраам обижался и уходил к себе в гончарную. И тут же вслед за ним забегала сюда Ева. Бывало, он гнал ее из мастерской. Мол гончарное ремесло — дело не женское. Мало-по-малу, однако, девчонка приучила его к своему присутствию. Во время работы он безумолку разговаривал с ней. А так приходилось болтать с самим с собой. Советовался с ней. И вместе, радуясь готовому изделию, любовались его красотой. И не мог не заметить Авраам, что у девчонки есть чувство цвета, вкус и фантазия. Она подсказала ему кувшин в виде лилии.
Гончар долго не мог взять в толк ее объяснения. Потеряв терпение Ева подобрала грифель и на стене, где он обычно рисовал свое будущее изделие, набросала контуры довольно изящного сосуда. Один лепесток, вскинувшись, превратился в носик кувшина. Другие, грациозно изогнувшись книзу, образовывали горловину. Вещь получилась изумительнейшая. Ее они так и назвали — «Белая лилия». За нее в Вавилоне на ярмарке один из богатеев отвалил Аврааму три золотые монеты. После этого гончар стал доверять Еве придумывать сюжеты, делать эскизы форм изделий и рисунков к ним.