Приговор
Шрифт:
— Пойдемте, пора.— Федоров щелкнул себя по колену сложенной в трубку газетой.— Я вас понимаю, Николай Николаевич, но мне кажется, вы напрасно так нервничаете. Дело-то ведь и впрямь, как многие считают, шито белыми нитками. Разве вы не видите, у них нет серьезных доказательств...— Он говорил на ходу и сам все больше успокаивался от собственных слов.— А «высокие покровители»... Не унижайтесь, не просите, им тут нечего делать. По вашим «покровителям» скамья подсудимых давно плачет.— Ему вспомнился Ситников, и как он просил, пластался перед, ним... Только трудно до них дотянуться, на чистую
Николаев шел рядом, опустив голову и набычась. Было слышно, как он шумно, тяжело дышит. За несколько шагов до дверей Николаев ухватил Федорова за рукав и остановился.
— Вы идиот,— сказал он.— Вы маньяк. Но не в этом дело... Вы даже не спросили, что было мне заявлено по телефону. Вас это категорически не интересует?
— Что же?..
Он почувствовал, что сердце у него замерло, перестало биться.
— Мне сказали: «Так это Федоров, тот самый, которому неймется?.. Ну, что же, пускай пеняет на себя»...
Федоров поднялся вместе с Николаевым по лестнице и задержался на верхней площадке. Кто-то, проходя мимо, кивал ему, и он кивал, буркал что-то в ответ, выдавливая в кармане пиджака сквозь упаковочную фольгу шарик нитроглицерина, маленький и твердый, как свинцовая дробинка.
17
Начало судебного заседания затягивалось. Зал гудел. Федоров заглянул в газету. Это был обычный будничный номер, третья полоса. Здесь сообщалось:
— В Риме, на одной из станций метро, произошел взрыв бомбы, есть убитые и раненые; среди убитых — Джованни Пиччи, мать четырех детей; ответственность за взрыв взяли на себя скрывающиеся от правосудия террористы — члены «красных бригад».
— Франция произвела новое ядерное испытание на атолле Муруроа в Тихом океане. Общественность Австралии, Новой Зеландии и Японии встревожена резким повышением радиации, обнаруженным в этих странах.
— Неофашисты ФРГ устроили очередное сборище в Мюнхене. Ветераны войск СС встретились с участниками молодежных союзов и организаций. Состоялся митинг, на котором каждое выступление заканчивалось восклицанием «Хайль Гитлер!»
— В Дюссельдорфе при попустительстве местных блюстителей порядка осквернены могилы на еврейском кладбище; одни памятники разрушены, другие исписаны антисемитскими лозунгами с использованием несмываемой краски.
— «Каждый белый американец, начиная с пяти лет, должен уметь стрелять из автоматического оружия!» — заявил Бобби Лепсток, один из руководителей Конгресса Христиан, Ожидающих Прихода Мессии.
— «Долгосрочные последствия ядерной войны могут оказаться гораздо губительней, чем считали ранее,—
полагают американские ученьте Ричард П. Турко и Оуэн Б. Тун, — Обширные районы Земли окутает тьма, они подвергнутся продолжительному воздействию низких температур, ураганных штормов, токсического смога, радиоактивных осадков. Наступит «ядерная зима». Появится реальная вероятность уничтожения многих биологических видов, в том числе и человека».
Гул в зале затих. Федоров, стараясь не шуршать бумагой, сложил газету. Обвиняемые, прокурор, адвокат — все были уже на своих местах. В зал входили, располагались за длинным
Процесс продолжался.
18
Глеб Николаев — это Федоров сразу и ревниво отметил про себя — производил куда более выгодное впечатление, чем Виктор. Он был хорошо сложен, широкогруд, высок ростом, но не долговяз. И лицо у него было широкое, с открытой улыбкой и ясными спокойными глазами. Он и на судью смотрел, ясным, спокойным взглядом, и это, казалось, раздражало Курдакова — этот взгляд как бы чуть-чуть сверху, с едва заметной усмешкой в уголках детски-румяных губ. «Вот пристал!..»— словно думал он о председательствующем, отвечая на его вопросы и с трудом удерживаясь, чтобы не подмигнуть при этом залу.
— Расскажите, что вы делали третьего марта после школы,— обратился к нему Курдаков.
— А з-зачем?— удивился Глеб (он слегка заикался), — В-витя же все в п-подробностях описал...
— Вам понятен вопрос?
— П-понятен.
— Тогда отвечайте. И прошу запомнить — Витя, Маша, Коля — это дома. Здесь — суд.
— П-пожалуйста,— повел плечами Глеб. И с той же легкой, отчего-то располагавшей к нему запинкой принялся пересказывать то, что, в самом деле, и суду, и всем находящимся в зале было уже известно.
— Вы очень детально все излагаете,— дослушав Глеба, сказал председательствующий.— Между тем, по вашим словам, вы в тот вечер выпили две бутылки портвейна по 0,7 литра, то есть почти по пол-литра на каждого. Вы что же, ничуть не опьянели, если так хорошо все помните?
— П-пол-литра?..— переспросил Глеб, снисходительно улыбаясь.— Так это же всего два стакана.
В задних рядах засмеялись, захлопали. Курдаков постучал по столу.
Ну, пили — раздраженно подумал Федоров.— Ну, в карты играли, на лавочке сидели — что там еще?.. Но ведь речь-то не об этом, а о том, имеется ли состав преступления?
Курдаков как будто перехватил его мысли:
— Почему вы отказываетесь от показаний, которые давали на следствии?
— А т-там все неправда. Мы не убивали.
— С какой же целью вы ввели следствие в заблуждение?
Глеб улыбнулся, и улыбка у него была широкая, добродушная:
— А чтобы срок п-поменыпе получить. Так нам следователь объяснил.
— То есть вы полагали, что если солжете, взяв на себя вину, то приговор будет менее суров, чем если скажете правду?
— П-правильно. Мне и в КПЗ говорили, у нас в камере: все равно засудят. Так что смотри, как лучше. В таком деле выгодней на себя вину взять.
— А теперь что же?..
— А теперь я решил правду сказать.
— То есть вы решили теперь, что правда для вас выгодней?
— К-конечно.
— А если бы ложь...— Курдаков сузил и без того узкие щелки между веками.— Если бы ложь была выгодней... Вы бы снова солгали?
— Как это?..— Глеб почувствовал себя сбитым с толку, и растерянно оглянулся на Виктора. Тот сидел, бледный до синевы, с отсутствующим взглядом, закусив тонкую нижнюю губу.
— Да так...— вздохнул Курдаков.— Выходит, что правда, что ложь — для вас все едино. Выгодно или не выгодно — только это и важно... Так?