Приговор
Шрифт:
— Значит, ты передумал? Когда я тебя осматривал, ты сказал, что хочешь сразу же лечь и заснуть, или нет? Надзиратель Ито — ну который из медсанчасти, просто хотел выполнить твою просьбу. Он очень добросовестный человек. А чего бы ты хотел? У тебя, значит, оказалась масса дел, и ты собирался бодрствовать до позднего вечера?
— Да, правду говоря, я и сам не знаю. У вас на приёме я только и мечтал о том, как бы заснуть поскорее да покрепче. А как остался один, так и скумекал, сколько ещё всего нужно сделать. Надо бы, думаю, написать братьям, мамаше, ну хоть по нескольку слов. Что-нибудь типа: «Счастливо оставаться, наконец вздохнёте спокойно без меня, дармоеда поганого, не от кого будет нос воротить…» Ну и потом… Нет, не могу говорить, когда эти тут торчат, вот если бы
— Вы нас не оставите наедине? — спросил Тикаки. Надзиратели переглянулись. После недавнего инцидента начальник службы безопасности строго-настрого приказал им никого не оставлять один на один с Сунадой. Пожилой надзиратель, напрягшись, молча сжал в руках дубинку. Скрипел кожаный пояс, запах кожи мешался с запахом уборной, снова и снова напоминая о том, что они находятся в подвале.
— Вот дерьмо! — вдруг вспылил Сунада. — Сквалыги чёртовы! Никому не верят! Ну и ладно, тогда убирайтесь все! Прочь! Скоты! — Сунада стал извиваться всем телом, пытаясь освободить прижатые кожаными ремнями руки. Бинты на одном из запястий ослабли, и он впился в них зубами. Потом резко тряхнул головой, и от бинтов только клочья полетели. Надзиратели отскочили. Пожилой взял наизготовку дубинку.
— Вот и получается, что тебе нельзя верить! Чуть что, сразу начинаешь хулиганить!
— Да вы же не понимаете ничего, тупые, хоть кол на голове тёши! дерьмо! Придурки!
Кожаный пояс, растянувшись, сполз до самого пупка. Но всё-таки он был очень прочным: даже у Сунады не хватало сил, чтобы его разорвать. Мускулы на его руках и животе вздувались, ходили под кожей, словно копошились неведомо как заползшие туда зверьки.
— Я попрошу, чтобы с тебя сняли наручники, — спокойно сказал Тикаки. — Раз уж так получилось, пусть и они послушают. Ты только не буянь, тогда все будут спокойно сидеть и слушать. Ну, так как же? Может, снимете с него наручники и сядете вот здесь?
Пожилой надзиратель некоторое время колебался, потом всё-таки с опаской снял с Сунады кожаные наручники и, видя, что тот не думает буянить, осторожно уселся рядом с Тикаки. Его примеру последовали и двое других. В результате все уселись вокруг Сунады. Сунада растёр запястья, попеременно размял плечи, потом, словно глава семьи, собирающийся склонить домашних к согласию, обвёл взглядом присутствующих. В тесной камере, насыщенной испарениями человеческого тела, было душно.
— Вот ещё! Ничего особенного я вроде не собираюсь говорить, ну такого, чтобы меня все слушали. Я всегда был шалопаем и вёл себя хуже некуда. Но я ни на кого не в обиде, сам виноват. Завтра меня убьют, и тут уж ничего не попишешь, не надо было убивать самому. Но вот что я хотел бы узнать напоследок: что ж это получается, значит, все люди такие — каждому охота хоть кого-нибудь да прикончить? Вот ты, к примеру, что скажешь? — Словно учитель, задающий вопрос ученику, Сунада обратился к одному из молодых надзирателей, тому самому худощавому юноше, который отдёрнул ногу, когда на неё попал плевок. Застигнутый врасплох, тот вытаращил глаза.
— Тебе никогда не хотелось кого-нибудь прикончить?
— Нет! — Надзиратель явно растерялся.
— Будто бы? — Сунада склонил голову набок. — Я не имею в виду ни с того ни с сего, я имею в виду, если вдруг накатит на тебя и кажется: ну всё, сейчас порешу… Ведь когда так накатит, то и себя уже не помнишь, только одно на уме — убить бы… И так хочется убить, просто жуть!
— Нет, со мной такого не бывает.
— А со мной вот бывает. Вдруг всё в глазах помутится… Ну вроде как когда перед тобой какая-нибудь мерзкая гадина — змея там, ящерица, ядовитое насекомое, которое нужно немедленно раздавить, уничтожить… Да.
— Животные — совсем другое дело, их нельзя равнять с людьми. — Молодой надзиратель взглянул на своих напарников, словно ища у них поддержки, и, наткнувшись на взгляд Тикаки, отвёл глаза.
А Тикаки в тот момент как раз пытался догнать ускользающую от него мысль о мире «по ту сторону» бытия. Если допустить, что с той, другой, стороны этого мира существует иной мир, мир кромешной тьмы, тот мир, который на миг мелькнул перед ним, когда он шёл по
— Честно говоря, со мной такое тоже бывает, — Тикаки почему-то перевёл взгляд на набухший пах Сунада, — правда, довольно редко, но иногда я прихожу вдруг в такую ярость, что себя не помню и мне хочется кого-нибудь убить.
Молодой надзиратель, словно выражая своё несогласие, потряс головой. Остальные тоже явно приуныли. Тикаки медленно продолжил:
— Люди убивают себе подобных, убивают тех, кто им мешает… В сущности, это такое же естественное человеческое действие, как приём пищи или совокупление. Есть случаи, когда убийство разрешается — предлог найти ведь всегда можно, — это война, революция, смертная казнь. Как говорится, во имя справедливости… Вроде того, как бабульки из общества защиты животных с удовольствием едят свинину и говядину…
— Но я…
— Ты самый обычный человек.
— Но я-то убивал не во имя какой-то там справедливости. Просто для удовольствия.
— Ну, это в сущности одно и тоже. Ведь восстанавливая справедливость, человек тоже получает удовольствие. Именно поэтому так популярно всё связанное с убийствами. И книги, и телевизионные сериалы — там ведь всех убивают направо и налево, и чем больше трупов, тем больше нравится публике…
— Ну вы меня успокоили, док. А то я психовал, думал, ну что я за нелюдь… Ведь и впрямь, все кому не лень только и пишут, что о совратителях, маньяках-убийцах да насильниках… Знаете, доктор, у меня к вам просьба.
— Какая?
— Не нужно мне никакого лекарства. Я передумал. Сегодня я вообще не хочу ложиться. В конце концов это моя последняя ночь, и я не хочу ничего упускать, ни одного момента. Можно?
— Разумеется. Это время целиком в твоём распоряжении. Можешь его использовать, как тебе угодно.
— И ещё у меня есть птичка. Я её сам выкормил. Такая милая, летает по камере, а позовёшь, сразу на ладонь садится. Я к ней привык. Когда меня не будет, она заскучает одна. Так вот я бы хотел, чтобы её отдали Тёскэ Оте. Он любит птиц, к тому же он мне говорил, что его птичка вот-вот подохнет от запора. Пожалуйста, доктор.
— Хорошо, я всё сделаю.
— Интересно, Тёскэ до сих пор хнычет? Утром на спортплощадке он всё время рыдал, жаловался, что его птичка помирает. А потом ещё и в обморок хлопнулся, ну совсем как баба. Слишком уж он у нас нежный. Доктор, вы не знаете, как он? Я видел, его куда-то унесли на носилках…
— С ним всё в порядке, — сказал Тикаки, подумав, что на данный момент Тёскэ Ота действительно вполне здоров и никаких симптомов Ганзера у него не наблюдается. Однако это временное улучшение, в один прекрасный день его снова затянет в пучину безумия. В мозгу у Тикаки в который раз всплыли слова «по ту сторону». Ота то выплывает из огромного мира тьмы, то снова погружается в него.