Приговор
Шрифт:
— Ну, что он? — шёпотом спросил пожилой надзиратель.
— Откройте камеру, — спокойно попросил Тикаки.
— Только осторожнее. — Пожилой надзиратель сделал глазами знак молодым, чтобы страховали его с обеих сторон, и стремительным движением повернул ключ в замочной скважине. В нос шибануло затхлой подвальной вонью. Она шла от зиявшей у дальней стены дыры уборной. Прикрываемый с двух сторон надзирателями, Тикаки шагнул вперёд.
— Эт-то ещё что такое? Выметайтесь, чтоб духу вашего здесь не было! Недоумки! Никого не желаю видеть! Только что ведь говорил начальнику, чтобы меня оставили наконец в покое! Валите отсюда, да поживее! Я хочу быть один!
Сунада сидел, прислонившись спиной к стене и вытянув вперёд ноги. На голубой тюремной робе темнели пятна подсохшей крови. Лицо было краснее обычного,
— К тебе доктор, — сказал пожилой надзиратель. — Доктор-психиатр, ты ведь у всех душу вытянул, требовал, чтобы его позвали. Эй, не видишь что ли, это тот доктор, которого ты так ждал.
— А пошёл он… Толку от этих брехунов… Давайте, валите отсюда все. Недоумки! Вы что, не слышите, что я говорю? Щас всех порешу! Дерьмо!
Сунада быстро поджал под себя ноги и легко вскочил. Поскольку обе его руки были зафиксированы на поясе, он не мог до конца разогнуть спину и, пригнувшись, рванулся вперёд, целясь головой в грудь Тикаки. Отпихнув движением плеч кинувшихся на него надзирателей, резко боднул лбом выставленные вперёд ладони Тикаки и повалил его. Шлёпнувшись задом на пол, Тикаки увидел, как на него надвигается страшное, свирепо ощерившееся лицо. Пока он извивался, пытаясь оттолкнуть Сунаду, тот впился зубами в указательный палец на его правой руке. «Сейчас откусит!» — подумал Тикаки, но уже в следующий миг зубы Сунада разжались, и его оттащили надзиратели.
— С вами всё в порядке? — спросил один из надзирателей.
— Да ладно, ерунда, — ответил Тикаки и тут же скривился от боли. Из пальца сочилась кровь, у основания ногтя виднелись следы зубов.
— Больно, конечно, но ничего. — Тикаки принялся шарить по карманам, но ни в халате, ни в пиджаке носового платка не было.
— Простите, дайте-ка я… — пробормотал надзиратель. Стерев кровь с пальца бумажной салфеткой, он заклеил ранку бактерицидным пластырем. Сунада лежал на спине, двое надзирателей прижимали к полу его руки.
— Пойдёмте-ка уже отсюда.
— Нет, я хочу поговорить с ним.
— А как рука, ничего?
Сквозь пластырь проступила кровь, болел палец по-прежнему сильно. Но эта боль словно подхлестнула Тикаки. Ему хотелось понять её причину, понять Сунаду.
— Ладно, хватит с него, — обратился Тикаки к надзирателям. Они подняли Сунаду, и тот сел на пол, скрестив ноги. Тикаки, тоже скрестив ноги, сел напротив.
— Эй, что это с тобой? Ты звал меня, и я специально пришёл… Да что ты уставился, не смотри на меня такими страшными глазами. Что я-то тебе сделал?
— Убирайся! Ты мне не нужен. Не хочу иметь с тобой никакого дела. Молокосос совсем, а уже такая наглая рожа. Неизвестно ещё, кто на кого уставился. Я тебя не боюсь. Я вообще ничего не боюсь. А чего бояться, ведь я уже одной ногой в могиле. Что, никогда кожаных наручников не видел? Не будь их, тебе, докторишке тюремному, со мной ни в жизнь не справиться. Да не пялься ты так на меня! Вали отсюда, да поживее. А то я тебя опять как тяпну, будешь знать! — Сунада снова обнажил белые собачьи клыки, но кусать Тикаки не стал, ограничился тем, что обвёл взглядом ноги стоявших вокруг надзирателей и сплюнул на ботинок того, кто помоложе. Тот инстинктивно отдёрнул ногу, и Сунада ухмыльнулся.
— Надо же, какой нежный! Ну и надзиратели пошли — боятся слюны! Скоты. Валите отсюда! Все! Осточертели. Оставьте меня одного!
— Послушай, ты, — крикнул пожилой надзиратель, — ты что это себе позволяешь, негодяй? Кусать доктора за палец! Ради кого он, по-твоему, сюда пришёл?
— Осточертели вы все!
— Так или иначе, — спокойно сказал Тикаки, — ты ведь, кажется, хотел получить снотворное? Чтобы крепко заснуть и не просыпаться до завтра?
— А что, ты его принёс? — на лице Сунады появилось более осмысленное выражение.
— Нет пока. Но сходить за ним недолго.
— Поздно, раньше надо было думать.
— Но я ведь могу отмерить тебе точную дозу, так что ты проспишь без задних ног до завтрашнего утра, а когда надо будет, разом проснёшься.
Сунада молчал, похоже было, что слова доктора затронули его за живое. Словно увещевая надувшегося ребёнка, Тикаки сказал:
— Ну ладно, с лекарством всё понятно.
Тикаки глубоко вздохнул и, ощущая во рту неприятную горечь от сознания своей беспомощности, проговорил, будто обращаясь к самому себе:
— Правду говоря, я почти ничего не могу для тебя сделать. Разве что какую-нибудь ерунду. Я ведь тоже один из тюремщиков. Как бы я ни хотел тебе помочь, моё положение этого не позволяет. Но я пришёл сюда потому-то ты звал меня. Почему ты меня звал? Ты знал — я обязательно приду. Ты хотел о чём-то меня просить. У тебя уже почти не осталось времени. Дорога каждая минута. Когда я смотрю на тебя, у меня душа болит.
— По-настоящему болит? — В голосе Сунады прозвучала озабоченность.
— Да, по-настоящему. Сейчас не то время, чтобы тебя обманывать.
— Да уж. Как, больно? — И Сунада взглядом показал на указательный палец Тикаки.
— Немного болит. Но уже меньше.
— Ах, доктор, я вовсе не хотел вас кусать. Так, попугать малость. Вы уж простите. Извините, что причинил вам боль.
— Да ладно, ничего особенного.
— Так вы не сердитесь?
— Нет, не сержусь.
— Вот и отлично, — засмеялся Сунада дряблым, горьким смехом. — Затосковал я, вот что. Ну и захотелось свиданьице получить с приятными мне людьми. Ну там с вами или, скажем, с начальником воспитательной службы, а то и с кем-нибудь из нашей нулевой зоны… Не так уж и много таких… С кем бы позволили, с тем и встретился. Завтра ведь тю-тю, прости-прощай… Так хоть попрощаться-то можно? Другие-то перед приведением в исполнение получают свидание с родственниками, а я чем хуже? Вот и захотелось мне с разными людьми увидеться, вместо, значит, этих самых родственников. А тут папаша-надзиратель из медчасти явился и велит — пей лекарство немедленно, ну мне кровь и бросилась в голову. Ведь лекарство-то это вы для меня специально приготовили… Ну я ему и говорю, дай, мол, мне его, потом выпью, а он как разорётся — либо пей сейчас, либо ничего не получишь. Убил бы на месте!