Приговор
Шрифт:
— Значит, всё-таки съел. — Тикаки не скрывал своего торжества. — Я так и знал. Синдром Ганзера, как правило, сравнительно быстро проходит. Но не исключено, что он опять станет странно себя вести. А ещё что-нибудь необычное в его поведении было?
— Он попросил письменные принадлежности. Я долго колебался, дать ему или нет, пытался звонить вам, но не дозвонился. Так что на свой страх и риск дал ему карандаш и клочок бумаги.
— Прекрасно. Ну и что он?
— Прилежно пишет. По мне, так пусть лучше пишет, чем вопит целыми днями. Как бы это сказать? Он кажется вполне
— Да? Я внимательно его обследую. — Тикаки вспомнил слова Фудзии: «Боюсь, что вы ошибаетесь. Он просто придуривается». Конечно, ему хотелось, чтобы его диагноз подтвердился, но факт остаётся фактом: он ещё слишком неопытен и вполне может ошибаться. Как только выяснилось, что симптомы, обнаруженные у Оты, совпадают с описанными в медицинских справочниках, он ощутил какую-то неуверенность: а может, ему кажется, а на самом деле никакого сходства и нет?
Войдя в палату Боку, Тикаки обомлел. Пол, стены и даже частично потолок были очищены от налипшей на них блевотины, чистое постельное бельё сверкало белизной. Боку лежал в трусах и в марлевой повязке, по рукам и ногам бинтами примотанный к койке. К левой части грудной клетки были на резиновых присосках прикреплены электроды, рядом Танигути манипулировал переносным электрокардиографом. Двое санитаров почтительно стояли рядом совсем как бодхисаттвы при Будде.
— Привет, — кивнул Тикаки, глядя на профиль Танигути. Толстая бровь медленно зашевелилась, как гусеница.
— С сердцем у него всё в порядке. Никаких изменений миокарда тоже нет. Я взял у него кровь и мочу на анализ. Перед этим вымыл его всего с мылом. И знаешь что? Эпидермис не обнаруживает никаких признаков обезвоживания. То есть можно сказать, что состояние его удовлетворительно во всех отношениях.
— То-то и оно… — Тикаки некоторое время стоял, переводя взгляд с кончиков пальцев Танигути, проворно крутивших ручки настроек, на кривую, появлявшуюся на диаграммной ленте. Танигути специально для него сделал ещё одну электрокардиограмму.
Прикрученный к кровати, как подопытное животное, Боку, судя по всему, смирился, во всяком случае, он лежал не шевелясь, дыхание у него было ровное. Марлевая повязка, надетая, скорее всего, для того, чтобы в случае чего рвотная масса не попала на окружающих, оставалась сухой. Обтянутый кожей череп, ввалившиеся глаза не отрываясь смотрят в потолок. Тикаки это показалось странным, он привык к тому, что, входя в палату, всегда натыкался на напряжённый, враждебный взгляд Боку.
— Когда я его осматривал утром, — сказал он, наклонив голову, — у него была аритмия. Пульс учащённый.
— У него он и сейчас такой. — Танигути ткнул пальцем в кардиограмму. — Но это функциональные изменения. Ничего особенного.
— Вот как… — кивнул Тикаки.
Трудно было не считаться с мнением Танигути, который в университете специализировался по кардиологии.
— Пойдём в ординаторскую, там обсудим. — Привычным движением Танигути снял электроды с груди Боку и стёр остатки солевого раствора. Затем развязал бинты, стягивавшие его запястья, и снял с лица маску. Освобождённый Боку повернулся к Тикаки и как
— Я сделал ему промывание желудка. Он теперь совершенно пуст, — засмеялся Танигути. — Сейчас дам ему барий и сделаем рентген желудка. Прямо сейчас на каталку — и в рентгеновский кабинет. Томобэ уже, должно быть, заждался.
Выйдя из палаты Боку, они пошли в смотровую.
— Да уж, ты ничего не упустил, — сказал Тикаки моющему руки Танигути. — Я даже не ожидал. Но, видишь ли, без досконального обследования невозможно понять, что с ним. Сейчас важно одно — спасти ему жизнь, а для этого необходима по возможности полная информация о его организме. Я тебе очень благодарен.
— Ну и прекрасно, — оглянулся на него Танигути, теперь он вытирал руки. — А то я боялся, что ты рассердишься. Когда ты попросил меня его осмотреть, я заглянул в его карту и обнаружил, что ему в последнее время не делали никаких анализов, ничего… Вот я и взял на себя смелость… Тем более что после обеда я совершенно свободен.
— Да я знаю, — смутился Тикаки. — Это общий порок всех психиатров: мы склонны пренебрегать анализами и прочими исследованиями, связанными с функционированием внутренних органов. А в последний месяц я целиком сосредоточился на проблеме его питания, так что и вовсе не до того было. Убрали в палате тоже по твоему распоряжению?
Танигути кивнул.
— Знаешь, — принялся оправдываться Тикаки, — я старался добиться того, чтобы в палате убирались ежедневно, но санитары нос воротят — мол, грязно слишком, вот и запустили. А этот (он махнул рукой куда-то в сторону медицинского поста) не хочет портить отношения с санитарами и не передаёт им мои распоряжения.
— Ну, каждый день убираться невозможно, — утешил его Танигути. — Просто в такой грязи нельзя было его обследовать, поэтому я и потребовал, чтобы убрали. Ну ладно, я пошёл в рентгеновский кабинет.
— А каково твоё заключение? — остановил его Тикаки. — Я имею в виду, надо ли продолжать принудительное питание, поможет оно ему продержаться или нет?
— Результаты анализов крови и мочи будут готовы через четыре дня. До этого времени я предпочёл бы не делать никаких выводов.
— Это понятно, но каково общее впечатление?
— Мне кажется, что он в порядке. Ну, скажем, на девяносто процентов.
— Спасибо.
Раздался стук в дверь, и вошёл фельдшер.
— Доктор Танигути, всё готово.
Боку уже лежал на каталке. Санитары стали в головах и в ногах, Танигути и фельдшер — по бокам. Проводив взглядом эту небольшую процессию, Тикаки подошёл к палате Тёскэ Оты и тихонько заглянул туда.
Придвинув к изголовью стул, Ота что-то прилежно писал. Большая голова неуверенно сидела на тонкой шее. Иногда он переставал писать и о чём-то задумывался, покачивая головой — точь-в-точь как тигр из папье-маше.
Услышав скрежет ключа в замочной скважине, Ота вздрогнул. Но тут же узнал Тикаки и расплылся в улыбке.