Приговор
Шрифт:
— Ну… — протянул Танигути и, сворачивая электрокардиограммы, наклонил голову набок. — Вы это серьёзно?
— Ах, простите, виноват, забыл, что не пользуюсь у вас доверием. Да, меня это действительно интересует. Мы тут с Тикаки-сэнсэем как раз обсуждали эту проблему с чисто медицинской точки зрения.
— A-а… Орган, который именуется сердцем, обладает изначальной живучестью, и, даже если прекратить подачу к нему крови, может функционировать ещё довольно долго. Ну, если говорить о продолжительности сокращения мышц, то минут десять или чуть больше.
— Точно! — Сонэхара захлопал в ладоши. — Вот вам мнение крупного кардиолога. Прошу
Танигути, подняв брови, недоумённо уставился на веселящегося Сонэхару. его лицо приобрело такое забавное выражение, что Тикаки невольно прыснул.
— А в чём, собственно говоря, дело? — Пожав плечами, Танигути снова склонился над столом и погрузился в обработку кардиограмм.
В комнату влетел рентгенолог Томобэ и глазами сделал знак Сонэхаре. Тот вскочил и, поправляя на ходу развевающиеся полы халата, направился к нему. Они пошушукались о чём-то в углу и вышли.
— Это ещё что такое? — недовольно проворчал Тикаки. — Похоже, они что-то замышляют.
— Похоже на то, — согласился Танигути.
Он разрезал кардиограммы ножницами и скотчем подклеивал к картам, помечая какими-то значками.
— Скорее всего, самое обычное дело. Вот, погляди-ка.
И, вытащив из кармана пачку фотографий размером с визитную карточку, он положил её на стол. Это были цветные фотографии, изображающие половой акт.
— Я только что их отобрал у Томобэ, — объяснил Танигути, продолжая возиться с кардиограммами. — На тёмной комнате с утра висела табличка: «Не входить. Идёт проявление»… Ну, мне показалось это странным, и я всё-таки вломился туда, а там наш рентгенолог самозабвенно печатает эти вот снимки. Он у нас большой любитель этого дела. Если у кого-нибудь, у надзирателей или ещё у кого, появляется что-нибудь новенькое, он тут же выпрашивает и делает копии. Знает, что их у него с руками оторвут, только покажи. Любителей-то пруд пруди. У них здесь что-то вроде клуба, и, судя по всему, Сонэхара один из самых влиятельных его членов.
— Вот оно, оказывается, в чём дело… — Тикаки восхищённо следил за проворными движениями коротких рук Танигути. При своей толщине и неповоротливости тот обладал необыкновенной ловкостью.
Из своего кабинета вышел главный врач. Окинул присутствующих неторопливым взглядом. Наверняка он заметил Тикаки, но, не обращая на него внимания, направился в противоположную сторону. Новое коричневое пальто ниспадало от гладко выбритого, будто резинового, затылка до блестящих сапог. В руке он держал зонт — скорее всего, шёл обедать в город. Тикаки никогда не замечал его в местной столовой, наверное, он всегда обедал в городе — интересно, где именно?
Из соседней комнаты донёсся стук шашек. Фельдшера вернулись с обеда. За окном послышался смех. Молодые надзиратели, забавляясь, лепили снеговика. Снег по-прежнему валил густой пеленой. Тикаки окинул взглядом жёлтые стены. Санитары каждое утро прилежно наводили в комнате чистоту, но ветхости стен не скроешь. Сквозь слой краски проступали трещины, балки кое-где подгнили.
— Кстати, ты и дальше собираешься здесь работать? — спросил Тикаки.
— Ну, я здесь уже год, а там видно будет. — Танигути немного подумал, переплетя короткие пальцы, и тут же вернулся к своим кардиограммам. — A y тебя какие планы? — невозмутимо спросил он, продолжая проворно перебирать бумаги.
— Пока не знаю. Я здесь уже полтора года. Много раз хотел уйти, но есть здесь что-то такое, что, как ни странно, меня удерживает. К тому же с такими
— Если говорить о психиатрическом отделении, то, может быть, ты и прав. Но в терапии — такие же пациенты, как и везде.
— Сегодня я столкнулся с симптомами синдрома Ганзера. Ты, наверное, слышал о нём в университете, на лекциях по психиатрии.
— Может и слышал, не помню. Я давно забыл всё, что говорили на этих лекциях.
— Наверняка слышал. Когда речь шла о реакции человека на лишение свободы. Сегодня я видел это собственными глазами.
— Да? — Танигути приподнял голову, но работать не перестал. — И что, любопытный случай?
— Весьма. Пациент — приговорённый к смерти.
— Что ж, прекрасно! Ты должен сделать доклад. Обязательно сделай. Ну, вот всё наконец. — И Танигути легонько похлопал по столу.
— Пойдём поедим? — предложил Тикаки
— Пошли, — Танигути легко встал со стула и снял белый халат.
Вокруг люди в форме, но ощущения однообразия нет. На каждом она выглядит по-своему — у кого новая, с иголочки, у кого линялая или грязная, у кого мятая. И всё же форма — есть форма. Она создаёт ощущение власти, закона, традиции, организованности, корпоративной солидарности, какой-то подспудной упорядоченности.
Очередь — ряд спин в форме. Тикаки никогда не был в армии. Наверное, впечатление примерно такое же. Иногда плавное движение вперёд вдруг застопоривается, но тут же восстанавливается прежний порядок. Очередь движется в полном молчании, хотя разговаривать не запрещено. Движется, словно повинуясь чьему-то приказу — вперёд, вперёд, вперёд… Нетрудно представить себе, как резко выделяется цивильное платье среди форменных. Они с Танигути смотрятся белыми воронами, выбиваются из общего порядка — это вызывает ощущение неловкости, кажется, будто на тебя все смотрят, перешёптываются за твоей спиной. «Глянь-ка, врачи», «Тьфу, молодые да ранние, ну и нахальные же у них рожи», «Тот, смуглый, психиатр, а толстяк — терапевт», «Вот бы посмотреть на их мамочек»…
Тикаки обернулся. Мелькнул знакомый профиль начальника зоны.
Но он ни с кем не разговаривает. Наверное, послышалось. Просто обрывки чужих разговоров.
Вот и окошко раздачи. Трое бритых разнорабочих в тюремных робах торопливо снуют туда-сюда, подбадривая себя какими-то придушенными возгласами. Стоящий перед врачами надзиратель поставил на свой поднос солёную кету, суп мисо, комплексный обед с рисом, лапшу с яйцом и рисом и молоко. Тикаки взял только комплексный обед. Танигути — комплексный обед и суп с лапшой.
Все места были заняты людьми в синей форме. Парочка в цивильном платье с подносами в руках пристроилась у стены — придётся подождать.
Наверное, никогда не смогу полюбить эту столовую, думал Тикаки. Это заведение официально называлось «столовая для персонала», но все привыкли называть её просто столовкой. Маленькие окошки с решётками из толстых металлических прутьев, столы, на которых нет ни цветочка, стулья из ржавых металлических трубок — на всём налёт особой казарменной унификации и неблагополучия. Неприветливый замкнутый мирок с затхлым, чёрным воздухом. Всё под контролем и под надзором тюремного начальства. Закрытая охраняемая территория: если не заботиться об обеспечении общественной безопасности, иначе говоря, если не применять насилия, то поддерживать порядок невозможно.