Приговор
Шрифт:
— Прошло насквозь? — озабоченно спросил Ямадзаки.
— Да. Но ничего страшного.
— Нет, так нельзя, — авторитетно, как старший, сказал Ямадзаки. — Грязно, да и простудитесь. Нижнее бельё и рубашку я могу вам одолжить. Сейчас пошлю кого-нибудь, кто не на дежурстве, на квартиру. А костюм можно отнести в прачечную, они моментально почистят.
— Да ладно. — Тикаки остановил старика, уже схватившегося за телефонную трубку. — Нижнее бельё и рубашку я куплю в местном ларьке. А пиджак и брюки у меня в ординаторской есть запасные, держу нарочно для таких случаев.
— Ну, тогда ладно. — Ямадзаки опустил трубку — у него сделалось недовольное лицо, какое бывает у стариков, которым не дают проявить заботу о молодёжи. — Но какой, однако, противный тип этот Боку. Ему и невдомёк, что вы себя не жалеете, чтобы только вытащить его.
— Да я уже привык. Ничего. — Полоща рот, Тикаки подмигнул старику одним глазом.
При всей своей неопытности он
До него донёсся сдавленный крик. Потом стук. Кто-то ожесточённо колотил по чему-то твёрдому. Ямадзаки вышел и тут же вернулся.
— Это Ота. Проснулся и свалился с койки. Ревёт. Что с ним делать, доктор?
— Попробуем некоторое время его не трогать. — До слуха Тикаки донёсся особый, какой-то жалостливый, плач Оты. «Вот и с ним я вожусь уже год и четыре месяца», — подумал он.
Этого тщедушного человечка привели к нему в октябре позапрошлого года, он ещё и недели не проработал тогда в тюремной больнице. Двое конвойных поддерживали его под руки, как тяжелобольного. Человечек в синей тюремной робе, застиранной настолько, что швы и края рукавов побелели, дрожал, словно в ознобе. Когда Тикаки спросил у него: «Что с тобой?», тот затрясся всем телом и стал говорить, подвывая совсем как в театре Но: «Вы… наш новый… доктор? У меня… болит… голова… просто раскалывается… О, я… больше не могу терпеть… Они меня достали… Эти негодяи измываются надо мной… Доктор… Я правду говорю, доктор…» Тикаки кивнул, а человечек, опасливо похлопав глазами под нависшим бледным лбом, неожиданно приблизил к нему лицо и зашептал скороговоркой: «Знаете, доктор, вы бы выставили этих мерзавцев (тут он подбородком указал на надзирателей). Я при них не смогу вам рассказать, как всё было на самом деле». Когда Тикаки велел конвоирам выйти из кабинета, пациент вдруг сказал фамильярным тоном: «Это всё враки насчёт головы. Просто если бы я им не сказал про голову, они бы меня сюда не привели. Вот я и сказал. Я услышал, что в медчасти появился новый доктор, только что из университета, вот и захотелось посоветоваться. Потому и соврал насчёт головы. На самом деле у меня другие проблемы — меня бабы больше не волнуют. По утрам мой сынуля не встаёт никак. Висит жалобный такой, вялый. Во сне семя не извергается, и бабы не снятся. Всё больше какие-то кошмары. Я напросился на приём к терапевту, но тот меня только на смех поднял. И слушать не стал…» Видя, что Тикаки молча его слушает, мужчина продолжал изливать на него поток жалоб, а тот, переводя его болтовню в простейшие медицинские термины, делал пометки в истории болезни. Импотенция, слабость, ночные кошмары, бессонница, плохой аппетит, быстрая утомляемость, вялость, ощущение стеснения в груди, тахикардия, недостаточность кровоснабжения плечевого пояса, люмбаго, боли в позвоночнике, боли в нижних конечностях, тяжесть в голове, головокружение… Словом, полный набор симптомов, все, какие только бывают при нервных заболеваниях. В конце концов Тикаки не выдержал, прыснул со смеху: «Послушай-ка, да у тебя, похоже, болит всё, кроме головы». Человечек, испуганно вздрогнув, замолчал, но увидев, что Тикаки улыбается, тоже заулыбался и продолжал уже более жизнерадостным тоном: «Ну, так у меня ведь дел невпроворот. А это вредно для здоровья. Но знаете, доктор, я ведь не знаю, когда меня убьют. Может быть, уже завтра. Так что мне надо спешить. Вот решил, к примеру, к завтрашнему утру сочинить триста хайку, и пошло — одно стихотворение за другим. Знаете — как бывает — в голове что-то как вспыхнет, загорится — только успевай записывать. Я в дикой запарке. Вот сейчас вернусь, и опять надо сочинять». Улыбаясь, он нервно переступал с ноги на ногу, будто и впрямь готов был мчаться обратно в камеру. Его резиновые сандалии так сильно стукнули об пол, что в кабинет заглянули дежурившие в соседней комнате конвойные. Однако очень скоро его оживление резко угасло, посыпались жалобы, и скоро он уже ныл плаксивым голосом: «Ну помогите мне, доктор. Я больше не могу. Ну сколько можно терпеть. Ну, доктор, помогите же мне. Не могу больше. Мне плохо… А-а-а-а…» Он заплакал, как ребёнок, у которого болят зубы, закричал, повалился на пол и стал кататься. Всего за полчаса этот человек успел от смеха перейти к слезам, от шёпота к крику — его настроение постоянно менялось, в конце концов Тикаки совершенно растерялся, перестав понимать, каков он на самом деле, и только с интересом разглядывал его. После окончания института Тикаки примерно полтора года проходил клиническую практику
После того как странного человечка увели, терапевт Сонэхара сказал: «Он из нулевой зоны. Там все такие». Тикаки не знал, что это такое — «нулевая зона», и жадно слушал объяснения Сонэхары, уже десять лет проработавшего в тюрьме. «Такие — это какие?» — «Ну, как бы вам объяснить? Такие нервные: то плачут, то смеются. Кажется, это называется постоянное состояние аффекта». — «А почему они приходят в это состояние?» — «Да ведь они чувствуют себя припёртыми к стенке. Любой так будет себя вести, если знает, что его скоро убьют, но не знает, когда именно. Кураж обречённого, так, кажется?» — «Да-а…» — пробормотал Тикаки и некоторое время с почтением разглядывал лысую голову Сонэхары — ему не исполнилось ещё и сорока, но голова у него блестела, как бильярдный шар.
Спустя некоторое время, улучив свободную минутку, Тикаки зашёл в камеру к Оте, которая находилась на втором этаже четвёртого корпуса в нулевой зоне. Врачи могли под предлогом осмотра свободно ходить по всей тюрьме и разговаривать с заключёнными столько, сколько считали нужным. Пользуясь своей привилегией, Тикаки стал навещать Оту, когда ему вздумается, и не столько для того, чтобы лечить его, сколько для приобретения опыта. Но вот недели две назад его неожиданно вызвали к начальнику тюрьмы.
— Доктор, говорят, вы иногда навещаете Тёскэ Оту? С какой целью?
Трудно было угадать, что кроется за этим вопросом, лицо начальника было непроницаемым, на нём играла лишь лёгкая улыбка.
— С обычной. Я его осматриваю, — ответил Тикаки.
— А в медсанчасти вы не можете его осматривать?
— Ну, не то чтобы не могу… Но психические заболевания, как правило, предполагают беседу с пациентом один на один. Иначе трудно понять, в каком он состоянии. В медсанчасти нет специальной смотровой для душевнобольных, мне всегда открывают склад лекарственных препаратов, и я осматриваю их там. Это не очень удобно. В камере куда лучше. А что, что-нибудь не так?
— Нет-нет. — Начальник тюрьмы продолжал улыбаться, эта аккуратная улыбка была словно высечена на его лице. — Я всё понял, не беспокойтесь.
— Но… — Тикаки приподнял брови и внимательно посмотрел на начальника, старательно пряча своё недовольство.
— Да, кстати. — Улыбка на лице начальника исчезла, будто её стёрли, и лицо приобрело, очевидно более для него естественное, суровое выражение. — Ота не говорил вам ничего странного? — пристально глядя на Тикаки, спросил он.
— Ну, всё, что он говорит, достаточно странно, — улыбнулся Тикаки, — к примеру, он жалуется, что у него болит всё тело. Каждый раз обрушивает на меня поток жалоб.
У начальника вырвался сдавленный смешок.
— Поток жалоб? И это вы называете неврозом?
— А чем ещё это может быть? Невроз на почве лишения свободы.
— Да, разумеется, в положении этого человека есть много достойного жалости, и всё же… Кстати, он не говорил вам, что готовится подать иск о неконституционности?
— Простите, какой иск?
— О нарушении конституции. Смертная казнь якобы является нарушением конституции. Он хочет подать исковое заявление о нарушении параграфа 36, пункта о «наказаниях, осуществляемых в особо жестокой форме».
— Кто, Ота?
— Именно так, Ота. — Начальник обнажил в улыбке зубы, которые оказались слишком белыми и правильными, чтобы быть настоящими. Тикаки тут же пришло в голову, что волосы у него тоже, скорее всего, крашеные, слишком уж они чёрные.
— Этот мерзавец на прошлой неделе подал жалобу в Токийский районный суд. По моим сведениям, вы часто у него бываете, вот я и поду мал, может, вы что-нибудь знаете об этом, потому и попросил вас прийти. Ота ничего не говорил об иске?
— Нет. Я вообще слышу об этом впервые.
— Значит, вы ничего не знали… — И начальник трижды кивнул. — Вот как. Да… Этот Тёскэ Ота хороший актёр.
— Это точно. Просто поразительный.
— Ладно, если что-нибудь узнаете, сообщите. Если речь зайдёт об иске о нарушении конституции, то и нам нервы помотают изрядно.
С тех пор Тикаки вот уже около двух недель не бывал у Оты. Во-первых, ему была отвратительна мысль о том, что обо всех его действиях тут же становится известно начальству, во-вторых, его неприятно поразило, что Ота подал исковое заявление, не сказав ему ни слова. Но сегодня утром его неожиданно разбудил телефонный звонок: ему сообщили, что у Оты началась рвота во время занятий на спортивной площадке. Тикаки велел фельдшеру доставить Оту в медсанчасть. Однако Ота не отвечал ни на какие вопросы — он был неподвижен, как кукла. Тикаки попробовал ущипнуть его за толстую ляжку с внутренней стороны (очень чувствительное место, где полным-полно нервных окончаний), но и это не дало никакого результата. Между тем он был в сознании: когда ему светили в глаза фонариком, зрачки сокращались весьма активно. В конце концов Тикаки решил поместить его в больницу и понаблюдать за его состоянием.