Приговор
Шрифт:
Скатав шарики из бумажной салфетки и скрепив их слюной, он заткнул себе уши и лёг головой на стол. Ночь наступит ещё не скоро, долгие томительные часы ядовитым газом наполняют камеру, от них не спастись…
Часть шестая
Лучезарные цветы
1
Воскресенье, утром
Воркуют голуби. Не иначе, проголодались. Все ещё спят. Тихо. Хотел было дать голубям хлеба, но не смог: мешает железная сетка. Решил потренироваться в бросании хлебных крошек через сетку. Раскрошив твёрдый сухой кусок хлеба, распределяю крошки по всей ладони, и резким движением руки — раз! Пока наружу вылетает примерно одна треть, две трети застревают на оконной раме. Ничего, оставшиеся крошки подберут крысы. Правда, особенно увлекаться не стоит, если на раме заметят крысиный помёт, получу нагоняй. Бросил пару раз и довольно. Голуби думают, небось, — ну и жадина.
Получил от вас второе письмо. Сижу теперь и гадаю — что может собой представлять студентка четвёртого курса психологического факультета? В моё время слово «студент» обычно ассоциировалось с лицом мужского пола. Но вы пишете, что на филологическом факультете вашего университета вообще одни девушки. Да, времена меняются.
Оба ваших письма я поставил на комод (это у меня священное место, там стоит фигурка Богоматери и лежит Большой католический словарь), прислонив к стене, — они похожи на квадратных кукол. Знаете, я вас побаиваюсь — девушка, которая мало того, что изучает криминальную психологию, ещё и интересуется психологией заключённых… Да ещё вы якобы от корки до корки прочитали «Десять приговорённых к смертной казни». Мне неприятно, что в этой книге меня изобразили злодеем из злодеев, хотя, конечно, всё, что касается моей семьи, характера, преступления, — в общем соответствует действительности. Досадно только, что автор — человек ограниченный, да ещё и с явной склонностью к газетным штампам.
Но с другой стороны, я рад, что впервые предстал перед вами как злодей из злодеев. Ведь хуже уже некуда. Что бы я теперь ни написал, всё равно выиграю в ваших глазах, так что хотя бы в этом плане можно не волноваться.
Вечером
Целый день читал. И что, как вы думаете? О нет, не католическую литературу,
Знаете, мне ведь в общем-то всё равно, католичка вы или нет. Среди патеров, монахинь, вообще среди верующих встречаются очень холодные, равнодушные люди, а многие неверующие, с которыми я имел дело, отличались исключительной отзывчивостью. Вы пишете, что «не понимаете, что такое Бог, но уважаете тех, кто в него верит», поэтому с вами я могу быть вполне откровенным и ничего от вас не скрывать. Это меня радует.
Я не очень уверен в себе и считаю себя ничтожной каплей в мощном потоке жизни, а отнюдь не краеугольным камнем мироздания. Я всего лишь образ и подобие некоего высшего существа. Таковы положения, служащие отправным пунктом моих рассуждений. О будущем каждого человека достоверно известно только одно — ему предстоит умереть. А коль скоро смерть, равно как и рождение, ниспосылается этим высшим существом, значит, именно оно и может считаться в человеке единственно достоверным.
День я провёл в «японской комнате», и в результате у меня заболела поясница, поэтому я перешёл в «европейскую комнату», где и пишу теперь это письмо. Наверное, читая, я всё время корчил стра-а-шные рожи, во всяком случае, мышцы лица у меня почему-то окаменели, и буквально секундой раньше я нарочно улыбнулся во весь рот, чтобы расслабить их.
«Европейской комнатой» я называю ту часть камеры, где дощатый пол. Здесь у меня стол и стул; если со стола снять крышку, он превращается в умывальник, служащий одновременно раковиной для стирки и источником питьевой воды, а если крышку снять со стула, он превращается в унитаз. Правда, удобно? «Японская комната» — это две циновки, прикрывающие дощатый пол. Тут у меня лежит сложенный вчетверо матрас — это называется «обеденный стол».
Комната у меня маленькая, но собственная, а это уже роскошь. Ощущение, что я нахожусь в изоляции? Конечно же, оно имеется. По воскресеньям, к примеру, как сегодня, из камеры ни на шаг. Но я привык. Ведь я здесь уже пятнадцать лет. Если всё время помнить, что ты в изоляции, делается невыносимо. Конечно, я не в силах заставить себя думать, что нахожусь здесь по собственной воле, но хочется по крайней мере поддерживать в себе ощущение, что я могу по собственной воле распоряжаться своим временем.
Четверг, вечером
Целый день идёт дождь. В общем-то я ничего не имею против. В дождливые дни городской шум становится ближе. Мокрые от дождя звуки ползут по земле и добираются до меня. Недавно я слышал, как ссорились муж с женой. Муж вёл себя ужасно, но жена тоже не уступала. Им, судя по всему, было невдомёк, что за стеной живут люди, которым всё слышно. Они бесстыдно орали, выкладывая свои постельные тайны. Мне говорили, что во время войны парочки из Англии открыто обнимались перед пленными японскими солдатами. Они просто не считали японцев за людей. Что ж, мы привыкли. Пришлось привыкнуть, а что делать?
Что-то меня куда-то не туда занесло. Я вовсе не собирался жаловаться. Просто хотел сказать, что в дождливые дни город подступает совсем близко, и это приятно, потому что будит воображение.
Вот только выстиранное бельё никак не сохнет, на спортплощадку не выпускают, и вообще как-то промозгло.
А, принесли чай. Его разливают из огромного чайника трижды в день. Стаканов по пять выходит на каждого или около того. Выпью-ка стаканчик, пока горячий. А остальное — на потом, пусть остывает.
Итак, это уже пятое письмо от вас. Они прилетают, как пташки за кормом, и очень меня радуют. Скажите, чего вам хочется, для вас мне ничего не жалко! Смеётесь? Вы такая милая. Говорите, вы — шутница, которой вечно смешинка в рот попала, плакса, злюка, непоседа, вертушка, проказница?.. Что ж, лучшего и желать нечего. Вы вполне в моём вкусе. Уверен, вы душа любой компании, с вами не соскучишься. Может, и меня развеселите? Из-за этих своих записок «Ночные мысли» я прослыл букой, учёным занудой, которого хлебом не корми, дай только порассуждать о чём-нибудь отвлечённом. Но на самом-то деле я ценю людей непосредственных, у которых что на уме, то и на языке. Люблю, когда плачут (и сам частенько плачу), смеются, проказничают. Вот только здесь у нас собрался народ, беспощадный к человеческим слабостям. Стоит проявить слабость, над тобой начнут издеваться, и тогда тебе совсем плохо придётся. Я это испытал на собственной шкуре: мой сосед возненавидел меня за то, что я отказался играть с ним в шахматы, и стал всё делать мне назло — разговаривал со мной, когда я читал, пел, когда мне хотелось подумать… Короче, издевался как мог, и так продолжалось целых полгода.
Почему именно полгода? Да потому что у нас есть такое правило: в июне и в декабре всех переводят в другие камеры. И если у тебя неприятный сосед, его приходится терпеть полгода.
Говорите, у вас уже начались лекции? Это ваш последний год в университете, так что постарайтесь не ударить в грязь лицом.
Неужели и вправду нынешние студенты записывают лекции на диктофоны, а некоторые перед экзаменами промышляют торговлей конспектами? Человеку старой закваски, вроде меня, такое и вообразить невозможно. Мне бы так хотелось взглянуть на твои (теперь я буду обращаться к тебе на «ты», так приятнее, чем на «вы») конспекты. Ты пишешь, что фиксируешь даже жесты лектора? Можно себе представить! «Тут профессор М. обошёл вокруг кафедры», «покашлял», «брызги слюны отлетели на три метра»… Забавно! Так и видишь, как подпрыгивает этот ваш профессор М., читая лекцию по криминальной психологии.
Воскресенье, вскоре после полудня
День прекрасный, безоблачно. Сегодня великий праздник Пасхи, настроение радостное.
Утром ко мне пожаловал служащий воспитательной службы и принёс пакет с пятью расписными яйцами. Сказал, что это от патера Пишона.
Патер Пишон — француз. Он родом с юга Франции, краснолицый, жизнерадостный человек, рассказывая что-то, всегда вращает серо-голубыми (grayish blue) глазами. От одного его вида сразу улучшается настроение. После того как скончался патер Шом, он стал моим духовником и навещает меня раз в месяц. Его прислали ко мне мать с братом. Лет пять назад патер ездил в отпуск во Францию и встречался там с моим вторым братом, так что о наших семейных делах осведомлён прекрасно. Он хороший человек, вот только ему не нравится, что я публикую свои записки, когда я издавал «Ночные мысли» отдельной книгой, он тоже был против. Он всегда говорит, что в моём положении богоугодно одно — смиренно молиться и читать духовную литературу. Может быть, он и прав. Знаешь, я решил, что больше не буду ничего издавать. Сейчас я публикую в журнале свой дневник, но только потому, что это католический журнал, для обычного журнала я писать не стану.
Вторник, под вечер
Добрый вечер. В мире ещё светло, и всё равно — добрый вечер. Сегодня была прекрасная погода: безветренно, совсем весна. Приятный денёк. Впрочем, теперь, когда ко мне то и дело прилетают милые пташки твоих писем, я радуюсь каждому дню.
Как бы это лучше сказать… В общем, я почему-то уверен, что ты меня никогда не предашь. Меня многие предавали, в результате я сделался подозрительным и перестал верить людям. К патеру Шому это, конечно, не относится, он исключение, но остальным я не верил, ну, во всяком случае, не до конца. Только совсем недавно мне вдруг захотелось верить матери и братьям. Сам не пойму почему, но лёд, сковывавший душу, вдруг начал таять. А теперь я готов верить тебе. Какую бы заведомую ложь ты ни сказала, я всё равно поверю в неё сразу и безоговорочно. Может, я буду сердиться, скалить зубы, говорить «да ладно», злобно сверлить тебя глазами — но всё равно поверю.
Хорошая это книга — «Крестный путь». Ещё одна истина — не бывает любви без страданий. В книге Бернаноса «Дневник деревенского кюре» есть такой эпизод: один прихожанин рассказывает молодому кюре о своих младенчески чистых чувствах, а тот думает: «Это ещё не настоящая любовь». Поскольку я прошёл через тьму страданий, такие вещи трогают меня до глубины души, я их воспринимаю обострённо, как нечто личное.
Знаешь, в последнее время я стараюсь радоваться любой малости, радоваться простодушно и непосредственно, как радуются воробьи, голуби, собаки — не размышляя и не сдерживая себя. Не зря сказано — «Будьте как дети» — любовь держится именно на этом. Когда я впервые встретился с патером Шомом, он сказал мне: «У меня в доме живут коза, кошка, собака, птичка и золотые рыбки, все они дружат, но очень уж шалят». Только теперь я понял — он говорил мне тогда о любви. И вообще он притягивал к себе людей не богословскими и философскими знаниями, а искренней любовью к ним.
Простодушие, естественность, бесхитростность — теперь я ценю именно это.
Надо же, целую речугу закатил! Ты, небось, и не подозревала во мне такого занудства! Ну да ладно, я ведь почти в два раза тебя старше. А веду себя по-детски. Что ж, что есть, то есть, не зря ведь я поборник бесхитростной любви.
Погоди-ка, поверка… Ну вот и всё, ушли. Ой! По радио передают Баха. Надо послушать.
Среда, незадолго до полудня
Так хорошо, что вчера удалось послушать Баха. Исполняли Вторую сюиту. Флейта звучала прекрасно. В студенческие годы я очень любил Баха, у меня была граммофонная пластинка с этой сюитой. Ещё я слышал её в исполнении симфонического оркестра NHK. Но с тех пор как я попал сюда — а это было пятнадцать лет назад, — я слышал Баха только дважды. Вчера был второй раз. Конечно же, я весь превратился в слух. Правда, репродуктор здесь весьма неважный, к тому же рядом со мной сидит старик, который нарочно начинает орать, когда передают классику, так что условия для прослушивания не самые лучшие, ну да ладно, у меня ведь волшебные уши — они отфильтровывают разные посторонние звуки, настраиваются на определённую частоту, и музыка обретает звучание, какое недоступно самому дорогому проигрывающему устройству. Особенно, когда это Бах.
Суббота, утром
Твои письма, Эцуко, читать всегда приятно. Оказывается, ты помнишь, что сегодня мой день рождения? Очень тронут. Ты первая женщина в моей жизни, которая помнит, когда у меня день рождения. (Я не обманываю тебя. Даже мать никогда меня не поздравляла.)
Мне исполнилось тридцать девять. В следующем году будет сорок. Но я, в отличие от большинства людей, ни капельки не расстраиваюсь, что старею. Я искренне рад, что дожил до тридцати девяти. Мне было двадцать четыре, когда меня заперли в этом тесном, похожем на сейф, помещении (площадь — 5 кв. м., плюс полный комплект оборудования — противопожарное, антисейсмическое, охранное), в тридцать три решилась моя судьба. С тех пор каждый год жизни я воспринимаю как милость. Я рад, что мне уже тридцать девять. Искренне рад.
Ну вот, ты меня поздравила, теперь я начну праздновать. Должен же я достойно отметить эту дату! Догадайся, что я буду делать? Ни за что не отгадаешь. Только одно — есть с утра до вечера. Меню у меня такое — сначала бэнто, которое я сам себе закажу, потом консервы, фрукты, соки, мороженое. После еды — кофе. Почему-то в свой день рождения я всегда испытываю ужасный голод. Очевидно, что-то с нашим Такэо не в порядке.
Суббота, вечером,
Сижу в европейской комнате… Наелся до отвала. Ощущение полного душевного комфорта. Уже не холодно, поэтому дни провожу в японской комнате, а к вечеру перебираюсь в европейскую.
Итак, пора на боковую. Сейчас лягу и что-нибудь почитаю перед сном.
Воскресенье, утром
Доброе утро! Проснулся, когда ещё только начало светать, и провалялся до рассвета. Пытался вспомнить сон, который видел перед тем, как проснулся, но так и не вспомнил. Единственное, что хорошо помню, — сижу с тобой рядышком на лекции по криминальной психологии в университете Д. При этом ты совсем ещё малышка, школьница, славная такая, с косичками. Все пялятся — мол, что этой пигалице надо в университете? Я от стыда не поднимаю глаз, а тебе всё нипочём, знай себе жмёшь кнопки огромного, как чемодан, магнитофона, который стоит перед тобой на столе. На кафедре профессор Сёити Аихара. Он занимался со мной, когда меня направили на судебно-психиатрическую экспертизу. Болезненный такой человек, у него туберкулёз. Забавно, что он читал лекцию, не обращая ни малейшего внимания на твои шалости.
Утро очень тёплое. Уже второй или третий день, едва рассветёт, в небе начинают кричать птицы. Коршуны. Такие же крики я часто слышал после войны, когда занимался огородом на пепелище.
В соседней камере сидит плотник. Он поэт, в своих тюремных записках, которые публикуются в «Мечтаниях», я называю его К. К. протестант, но мы с ним нашли общий язык, даже тюремное начальство снисходительно относится к нашей дружбе, во всяком случае, вот уже второй год нас неизменно помещают в соседние камеры. Знаешь, я вчера сказал этому плотнику, что у меня день рождения, и он спросил: «А сколько лет ты здесь?» «Здесь четырнадцать с половиной, — ответил я, — а всего около шестнадцати». «Да ну?..» — удивился он. Сам-то он здесь всего два года.
Когда-то, встречая человека, который сидит три года, я всегда думал: «Вот ужас-то!» А теперь мне и три года, и пять, и даже десять кажутся сущей безделицей, всегда хочется сказать: «Фу, и только-то?»
Уф… Что-то я сегодня на редкость благодушно настроен!
День рождения Императора
По случаю праздника выдали сладости. Для нас это большая роскошь, и я полакомился в своё удовольствие. На собственный день рождения у меня было только мороженое, сладостей мне не купили, зато теперь я их имею. Удачно, что у нас с Его Величеством дни рождения совсем близко.
Спасибо за письмо. Значит, ты из-за меня получила нагоняй от матери? Что ж, я её очень хорошо понимаю. Естественно, она взволновалась, узнав, что её дочь каждую неделю получает одно, а то и два толстенных письма от мужчины с таким необычным адресом. Говоришь, ты выложила ей обо мне всю подноготную? И это якобы её убедило?.. Правда? Не обманываешь? Хорошо, если это действительно так… Но прочь сомнения! Я верю тебе безгранично. И рад, что тебе удалось убедить мать.
Пусть всё идёт своим чередом, ладно? Сейчас мы оба получаем удовольствие от нашей переписки. Но как только она станет кому-то из нас в тягость, мы тут же её прекратим. Молю Бога, чтобы этого не случилось, но если наша переписка сама собой сойдёт на нет, придётся с этим смириться.
Конечно же, ты можешь показывать все мои письма матери, я ничего не имею против. Поступай, как знаешь, я полностью полагаюсь на тебя. Как ты решишь, так и будет, я заранее со всем согласен.
Мне не суждено выйти из этого сейфа, и время, мне оставшееся, ограничено. Но я старался жить по возможности активной духовной жизнью и в результате приобрёл кое-какие знания о человеческой природе. Я очень рад, что могу с кем-то ими делиться. Мне вполне этого достаточно, большего я не желаю. Я не прошу тебя писать мне. Но если у тебя вдруг возникнет желание мне написать, буду очень благодарен.
Ладно? Главное, мы не должны себя насиловать.
День Детей, вскоре после полудня
Очень приятно, что тебе удалось убедить не только мать, но и отца. Ты пишешь, что и не думаешь себя насиловать… Верю. Это замечательно.
Откровенно говоря, прочитав твоё предыдущее письмо, я был готов к тому, что оно последнее. Потому что нечто подобное со мной уже случалось. У меня завязалась было переписка со студенткой Медицинского университета префектуры Иватэ, мы обменялись несколькими письмами, а потом пришло письмо от её отца. Он оказался директором хирургической клиники, был чрезвычайно любезен, но при этом строго-настрого запретил мне переписываться с его дочерью, ибо это может оказать на неё дурное влияние. И сама девушка больше мне не писала.
Я не могу писать даже брату. Ему, видите ли, не хочется, чтобы обо мне узнали его дети. Правда, мне не возбраняется писать матери и тому брату, который живёт в Париже. А уж если мои родные настроены против меня, то о твоих и говорить нечего, опасения твоей матери кажутся мне совершенно естественными. Словом, я был готов ко всему. Конечно, мне было грустно, и я даже всплакнул.
Но — ура! — получил твоё письмо. Как же я рад! И опять прослезился. Ну и плакса! Вот, одну слезинку приобщаю к письму, а чтобы ты поняла, где она, пущу в неё немного чернил.
Вечером
Сегодня был ясный и свежий, совсем майский день. По случаю праздника нам выдали по две штуки касива-моти. [22] Вот только в этом году что-то не видно в небе карпов, [23] может, из-за высотных зданий, которые появляются вокруг, как грибы? Раньше их в это время всегда было много.
Ты пишешь дипломную работу? Говоришь, тема у тебя «Взаимосвязь между рисунками больных шизофренией и тестом Роршаха в психологическом аспекте»? Мне это совершенно непонятно, но желаю тебе успеха. Раньше ты говорила, что хочешь заниматься психологическими последствиями социальной депривации, и я думал, что твой диплом будет на эту же тему, но, наверное, в социальной депривации трудно разобраться, основываясь только на моих письмах. Что ни говори, а тюрьма — место ужасное.
Ты спрашиваешь, что означает иероглиф «восток» внутри цветка сакуры, который стоит в правом нижнем углу бумаги, на которой я пишу? А я думал, ты знаешь. Это отметка тюремного цензора. Помнишь, что Фрейд писал о цензуре? Это то же самое. Цензура не даёт бессознательному проявляться в сознательном. Кстати, на твоих письмах тоже есть соответствующие отметки, всё как положено. То есть если по Фрейду, то сознательное тоже находится под постоянным контролем. Ну как, теперь поняла? Наши с тобой разговоры проходят двойную фильтрацию, то есть вполне гигиеничны. Но, несмотря на фильтрацию, мы, как мне кажется, всё равно понимаем друг друга, ведь бессознательное и сознательное находятся в постоянном взаимодействии. Правду не скроешь, правда всегда так или иначе выходит наружу, это моё глубокое убеждение.
22
Касива-моти — специальные сладости, которые едят в День Детей. Сладкие пампушки с бобовой начинкой, завёрнутые в листок дуба-кясивй.
23
Карпы (коинобори) из бумаги или ткани вывешиваются на высоких шестах перед Днём Детей.
Четверг
Для середины мая вечер довольно зябкий. Во время землетрясения на Хоккайдо моя комнатка ходила ходуном. Интересно, где была ты в это время? Как странно, правда? Я сотрясаюсь вместе с тобой. Здесь во время землетрясения жутковато. Убежать-то даже в самом крайнем случае нельзя. Но на этот раз мне было всё равно. Ведь со мной ты.
Мать принесла мне розы. Она выращивает их в своём саду в Хаяме. Крупные цветки бархатисто-красные и кремовые. Они прекрасно смотрятся вместе, и глава новой школы икэбаны, Такэо, составил отличную композицию. А как ты думаешь? Взял цветы и ткнул в банку из-под растворимого кофе. Поскольку ваза того и гляди упадёт в силу своей крайней малости, я непочтительно зажал её между Большим католическим словарём и Библией. Чем не авангардная икэбана?
Как замечательно они пахнут! Воздух вокруг стал сладковатым и каким-то вязким, в душе тоже — душистая вязкость. Вот в такой обстановке сижу и читаю твоё письмо.
Надо же, оказывается, собирая материалы для своей дипломной работы, ты занимаешься с больными рисованием! Арт-терапия. Не знал о такой. Значит, ты ещё в школе начала заниматься масляной живописью? Неудивительно, что ты так хорошо рисуешь. Ты нарисовала мою комнату — как ты её себе представляешь. Европейская и японская комнаты получились почти точно, ну, в общих чертах. Да-а, а вот стены и окно выглядят у тебя как-то странно. Как будто в средневековом европейском замке. Ну, может, так и лучше, будит воображение. Вытащишь из стены камень, а за ним — тайный ход, внизу под окном — широкая река. Прекрасно! Отныне я буду видеть свою камеру именно такой, как ты её изобразила. Сила твоего воображения изменила мою реальность.
Как пахнет розами! Запах матери.
Я младший ребёнок, последыш, у нас с матерью сорок лет разницы, так что сейчас ей уже около восьмидесяти, совсем старуха. Старые люди любят поговорить о прошлом. Мать тоже. Она всегда приходит в благодушное настроение, когда говорит о прошлом, и я слушаю её, улыбаясь.
Я долго заблуждался относительно своей матери. Когда я был ребёнком, она преподавала родную речь в женской гимназии, днём её часто не бывало дома, и мне она казалась совершенно чужим человеком. Ну, во всяком случае, она явно была не из тех матерей, которые целыми днями возятся со своими отпрысками. Она придерживалась строгих правил и всегда бдительно следила за тем, чтобы я правильно воспитывался, но при этом была чрезвычайно скупа на простые человеческие чувства. Никогда не плакала и не жаловалась, а я воспринимал это как отсутствие женственной мягкости и проявление властности натуры. У меня есть записки, которые называются «О зле», там я описываю всю свою жизнь от рождения до совершения преступления, так вот, даже когда я их писал, я думал так же. И только в последнее время стал понимать мать. И научился ей сочувствовать, ведь ей было так тяжело: она одна вырастила троих сыновей, да ещё дала им возможность получить высшее образование.
Сегодня мать со смехом рассказала мне о том, как во время войны, когда нечего было есть, она выпрашивала в рыбной лавке требуху, вываривала её до такой степени, что даже кости становились мягкими, и подавала к рису на ужин, как пробиралась на территорию императорской виллы, потихоньку выкапывала там луковицы ликориса и варила их, от чего у нас был постоянный понос. Да, в те времена мы жили, мягко говоря, впроголодь. Главное воспоминание моего детства — постоянный, неутолимый голод, и теперь мне понятно, что все силы матери были направлены на то, чтобы как-то наполнить наши пустые желудки. Да, жизнь у неё была нелёгкая, и я искренне сочувствую ей.
Одно время мать и старший брат ссорились из-за отцовского наследства, и я был уверен, что причина в материнской скупости, но теперь я готов оправдывать её, ведь она не могла кормить всех нас на зарплату учительницы гимназии. Впрочем, «оправдывать», наверное, не совсем подходящее слово, в нём есть некоторая самонадеянность: я словно беру на себя право судить её. Правильнее будет сказать, что теперь я готов понять и принять тот образ жизни, который вела мать.
По мере того как менялось моё отношение к матери, мне становилось всё труднее перечитывать свои записки «О зле». Поэтому я сунул их куда-то в ящик комода, и они там до сих пор валяются. Когда я их писал, я ненавидел мать и братьев, но теперь всё по-другому. Герой этих записок, то есть «я», изображён крайне односторонне, и мне захотелось написать что-то вроде продолжения, описать свою жизнь в тюрьме, но выполнить это чрезвычайно трудно. Во-первых, потому, что у меня уже нет времени, а во-вторых, из-за этой пресловутой «двойной цензуры». Я могу писать только, так сказать, тщательно отфильтрованные произведения, типа тюремного дневника, который печатается в «Мечтаниях». Жаль, конечно, но это предел возможного.
Ах да, ещё мать рассказывала о маринованных хамабофу. Я в детстве очень их любил, но никогда не знал, что она сама ходила за ними к морю. Так приятно, когда она вспоминает всякие истории из моего детства! Начинаешь ощущать полноту жизни.