Приговор
Шрифт:
В любви нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх, потому что в страхе есть мучение; боящийся не совершенен в любви.
Эта фраза была подчёркнута красным карандашом. Рядом стоял вопросительный знак. Интересно, когда он это читал? Судя по полустёршемуся карандашу, скорее всего давно, лет десять назад, даже больше, в те годы он запоем читал Библию. Он снова споткнулся о слово «любовь», которое так часто употребляется в Библии. Не то чтобы он не понимал, что это такое. Но понимал чисто умозрительно.
«Кто не любит, тот не познал Бога, потому что Бог есть любовь», — прочитал он и подумал, что за эти годы Бог исчез из поля его зрения.
— Обхо-од! — закричали в коридоре.
Из медсанчасти, толкая перед собой тележку, пришёл с регулярным обходом фельдшер. Кому-то он обрабатывал несложные раны, другим раздавал прописанное врачом лекарство. Те, кто хотел, чтобы их осмотрел врач, должны были заявить об этом. Такэо нажал на кнопку вызова. По коридору пронёсся дружный стук: из многих камер разом выскочили планки сигнальных устройств.
Вскоре дверь распахнулась, и в дверном проёме рядом с Таянаги возник фельдшер. Выглядел он довольно забавно — совершенно седые волосы и красная морщинистая кожа делали его похожим на облачённого в форму гамадрила.
— В чём дело? — осведомился Гамадрил.
— Извините, — ответил Такэо, стараясь сидеть прямо, — у меня кружится голова, я хотел бы, чтобы меня осмотрел врач.
— Тебя уже осматривали? — подозрительно спросил надзиратель.
— Да, несколько раз.
— Ладно, давай выкладывай, что с тобой, да поподробнее.
— У меня бывают неожиданные припадки. Начинает кружиться голова, невозможно удержаться на ногах. Болит голова, тошнит, ужасная слабость…
— Нарушение потоотделения?
— А?
— Я спрашиваю, ночью потеешь? — процедил Гамадрил сквозь зубы.
— A-а, бывает, — поспешно ответил Такэо.
— Ладно. Пиши — номер 610. Такэо Кусумото, — распорядился Гамадрил, повернувшись к санитару в тюремной робе.
Увидев, что он собирается уходить, Такэо остановил его.
— Извините, у меня к вам просьба. Нельзя ли, чтобы меня осмотрел психиатр?
— Психиатр? Это ещё зачем? — Фельдшер подозрительно прищурился. Морщины придавали его лицу странно насмешливое выражение. — Разве тебя и раньше осматривал психиатр?
— Нет, — запнулся Такэо, не сумев сразу придумать подходящий предлог, но, взглянув на Таянаги, вдруг сказал:
— У меня бывают приступы раздражительности, иногда я начинаю вдруг громко кричать. Вот как раз давеча…
Таянаги кивнул и шепнул что-то на ухо Гамадрилу. Наверное, что-нибудь вроде: «А ведь точно, он вдруг завопил ни с того ни с сего. Обычно-то он тихий, но иногда начинает психовать».
— Ясно. Я сообщу психиатру, Тебя вызовут.
Дверь закрылась, и Такэо перевёл дух. Это не отпускало его ни на минуту. Всё время с того момента, как он нажал кнопку вызова, он действовал, словно подчиняясь какой-то чужой силе. Обратиться к психиатру? И как только ему такое пришло в голову?
5
Приёмная медсанчасти — тесная комнатушка, имеющая
Комната была забита людьми, те, кому не удалось сесть, стояли вдоль стен. С первого взгляда эти люди, одетые в пиджаки, свитера, джемперы, ничем не отличались от пациентов обычной поликлиники, ожидающих в приёмной своей очереди. Однако некоторые были в синих тюремных робах — уже это указывало на особый характер заведения, кроме того, входные двери были заперты, а в коридоре, не спуская глаз с приёмной, стояли конвойные. Иногда раздавался скрежет замка, дверь отпиралась, входила группа из нескольких человек, и дверь снова со стуком захлопывалась. Как и все двери в тюрьме, она запиралась автоматически, как только её захлопывали, но замок не всегда срабатывал, приходилось изо всех сил налегать на дверь.
Духота в этой битком набитой людьми комнате была ужасная, и Такэо снял свитер. Он привык к одиночеству и задыхался в смрадном, пропитанном выделениями человеческого тела воздухе. К нездоровому запаху дыхания примешивался острый запах пота, из соседней комнаты тянуло табачным дымом и лекарствами, всё это ударяло в нос не хуже ядовитого газа. Но вот что удивительно — здесь это никогда не приходило. Тревога, мучившая его в последние дни, наконец отступила, пол, стены и потолок снова приобрели надёжную неподвижность.
Медсанчасть находится в юго-восточной части здания, отделённой от основного корпуса большим коридором, из окна виден внутренний дворик, а за ним здание контрольно-пропускного пункта. Рядом с ним стояла группа людей в наручниках, скованных общей цепью, — подсудимые, а вон те, сжимающие в руках узелки и сумки, рыскающие глазами по сторонам, явно новенькие. Ещё отсюда можно увидеть женщин у ворот женской зоны — большая редкость для этой тюрьмы, насквозь пропитанной мужским духом. А уж если среди них вдруг окажется молодая мамаша с ребёнком на руках из так называемых «осуждённых кормящих матерей и женщин, имеющих детей» или девица-надзирательница в брюках, туго обтягивающих округлые ягодицы, на таких устремляются все масленые взгляды. Вот и сейчас троица, стоявшая у самого окна, не удержалась от соблазна немного развлечься:
— Эй, посмотри-ка лучше сюда, такой красотке не место в женской зоне!
— Послушай-ка, ты сегодня вечером не занята?
— Я сгораю от желания, ты просто чудо как хороша, даром что надзирательница!
— Эй, сестрёнка-начальница, позволь тебя обнять разочек! Ну не убегай же так быстро, я ещё не налюбовался!
Все трое были так молоды и так весело смеялись, что невольно возникало сомнение — неужели они и в самом деле больны? Вот кто-то из стоящих в коридоре конвойных одёрнул их, они на миг присмирели, но тут же стали снова пересмеиваться. Вдруг по приёмной прокатился грубый гнусавый голос: