Приговор

Кага Отохико

— Но я не видела никакого лодочника… Или… Погодите-ка. Вспомнила! Мне показалось, что из тьмы меня кто-то зовёт. Может быть, это и был Харон? Просто жуть берёт!

— Да, давайте не будем об этом. Скажите мне только одно — вам было страшно, когда вы оказались в той лодке?

— Нет. Наоборот, приятно.

— Спасибо. — Он низко склонил перед ней голову. В этом его движении было что-то театральное, это покоробило её, и она рассердилась,

— Ну а вы? Вы видели ладью Харона?

— Нет, пока не приходилось, — с явным сожалением

покачал он головой. — Мне бы очень хотелось, но увы… Впрочем, здесь у нас тоже что-то вроде переправы. Во всяком случае, нечто похожее на ладью Харона я вижу довольно часто.

Надо было перевести разговор на что-нибудь более жизнеутверждающее, подумала Эцуко. У неё возникло ощущение, что её тащат куда-то в преисподнюю, и ей стало страшно. Тут она заметила, что по лицу Такэо вдруг пробежала судорога и выражение его резко изменилось. Может, нервный припадок? Лоб покрылся испариной и странно заблестел, в стёклах очков мелко задрожал свет люминесцентных ламп. Она уже готова была окликнуть его, но промолчала — ей почему-то не захотелось привлекать внимание надзирателя к его странному состоянию. Казалось, прошло ужасно много времени, прежде чем его перестала бить дрожь, хотя на самом деле это продолжалось секунд десять. Наконец на его лицо вернулась улыбка. Однако теперь в ней было что-то принуждённое и жалкое.

— Что с тобой, Кусумото? Тебе плохо? — спросил надзиратель.

— Нет, нет, всё в порядке. — Он вынул из кармана платок и вытер лоб, потом протёр запотевшие очки. У него оказались разные веки — одно более нависшее, чем другое, — и растерянные близорукие глаза.

— Простите меня, — сказала она. — Я не должна была говорить о таких вещах.

— Нет, нет, вы тут ни при чём, — возразил он. — У меня иногда бывает лёгкое головокружение. Просто переволновался, слишком обрадовался, что вижу вас…

— Вот видите, значит, всё-таки я виновата.

— Да нет же, не беспокойтесь. Я сам виноват. Нечего была выведывать ваши секреты.

— Но я же сама об этом заговорила. Ничего вы у меня не выведывали. — Сказав так, она широко улыбнулась. (Ему должна понравиться моя улыбка — белые зубы в обрамлении ярко-красных губ…) — А правда, странно? Так вот разговаривать — совсем другое дело, чем писать письма. И вы тут совершенно ни при чём. Просто мне не надо было болтать обо всём, что приходит в голову, тогда бы мы не скатились к этой теме… Всё, больше не будем об этом.

— Не будем так не будем, как скажете. Мне-то совершенно всё равно, о чём говорить. Вы, главное, не волнуйтесь.

— Знаете, в письмах я могла писать о чём угодно. А сейчас почему-то разволновалась, вот и несу какой-то вздор.

— Ну, здесь ведь обстановка специфическая…

— Более чем. — Эцуко снова окинула пытливым взглядом комнату, решётки, переговорное устройство, надзирателя… В самом деле, в таком месте ей ещё не приходилось бывать.

— К этому трудно привыкнуть. Правда, когда привыкаешь, чувствуешь себя не лучше.

— Да,

наверное, — церемонно сказала она. — Но, по-моему, я уже привыкла. Во всяком случае, перестала обращать внимание. Да, кстати, знаете, в марте я заканчиваю университет и буду работать в психиатрической клинике. Это частная клиника в Китидзёдзи. Я буду там заниматься психологическим тестированием и разработкой методики использования живописи при лечении психиатрических больных.

— Это прекрасно! Поздравляю. Место как раз для вас.

— Не знаю… В таких клиниках немало своих проблем.

— Я лежал в клинике Мацудзавы, когда меня отправили на психиатрическую экспертизу. Так что я примерно представляю себе, что это такое.

— Да? — Она готова была подхватить эту тему, но неожиданно надзиратель сказал: «Ваше время истекло».

— Но ведь должно остаться ещё минут десять, — спокойно, но с некоторым упрёком сказал Такэо.

— Да? — И надзиратель взглянул на часы.

— Мы ведь начали в 11 час. 5 мин.

— Возможно. Когда это ты успел посмотреть на часы?

— Когда входил в комнату, — Он склонил голову, — мельком.

— А ты приметливый. — И надзиратель указательным пальцем постучал его по плечу. Этот дружеский жест поразил её, ведь она считала, что в отношениях между надзирателем и заключённым не допускается никакой фамильярности.

— Ну ладно. Ещё десять минут. Гм… А как же ты понял, что сейчас 11 час. 25 мин.?

— Интуиция. Время свидания я определяю достаточно точно.

— А… Ну ладно… — покладисто кивнул надзиратель и жестом показал, что они могут продолжать.

— Отец молчит, а мама не хочет, чтобы я работала в психиатрической клинике. Говорит, что не вынесет, если я заражусь какой-нибудь душевной болезнью. Смех да и только…

Мама была и против нашей переписки. Если б только она знала, что я пошла в тюрьму, она закатила бы мне ещё один грандиозный скандал.

— У меня от клиники остались только приятные воспоминания. Там я познакомился с патером Шомом и принял крещение. Да и пациенты все были приятные люди. По-моему, сумасшедший — это тот, кто не может более скрывать своего сумасшествия.

— Верно. — Наконец-то он отказался от своего отчуждённо-церемонного тона, сменив его на дружеский. Она ощутила глубокое удовлетворение и радость, будто вдруг отыскала в песке вещь, которую долго не могла найти. — Пациенты люди, как правило, открытые.

— А когда вы приступите к работе?

— Честно говоря, я уже приступила. — От смущения она высунула кончик языка. — Тайком от мамы. С начала этого года. Я вам ничего об этом не писала из-за мамы, она ведь иногда просматривает ваши письма.

— Я её хорошо понимаю. Моя мама точно такая же. Она всегда хотела знать о нас всё.

— Ваша мама здорова?

— Да, она приходила ко мне в четверг. Она теперь совсем старушка. Похудела, одряхлела…

— Я бы очень хотела её увидеть.