Приговор

Кага Отохико

— А кстати, у меня к тебе есть один вопрос. — И Карасава плюхнулся своим толстым задом на скамейку рядом с Какиути. — Когда Иисус молился в Гефсиманском саду, ученики его, если я не ошибаюсь, спали? А тогда кто и каким образом сумел услышать, о чём именно он молился? Ведь авторами Нового Завета были очевидцы, то бишь его ученики. А в Гефсимании рядом с ним не было никого. Как ты это объяснишь?

— Ну, на самом деле, это не совсем исторический факт. О молении Иисуса в Гефсиманском саду говорится только в первых трёх Евангелиях.

— Не знаю, как насчёт историчности, — сказал Такэо, — но без этого эпизода образу Христа недоставало бы душевной теплоты. Лично мне очень важно, что в тот миг Христос был простым человеком со всеми его слабостями, это придаёт мне мужество.

А вообще, я верю во всё, что написано в Библии.

— Я тоже. Кое-что мне, конечно, непонятно, но вот скорбящего Христа я очень хорошо понимаю.

— А я нет. — И Карасава опустил голову. Волосы упали и скрыли его лицо. — Когда я читаю Библию, я всё время натыкаюсь на противоречия. А сам Иисус — просто какой-то комический персонаж. Эти его глубокомысленные высказывания… Право же, ему не хватало чувства юмора.

— Как и тебе. Ты ведь тоже склонен к глубокомыслию, — Такэо захотелось его уколоть, — только в диаметрально противоположном смысле.

— Да уж. — Резко дёрнув головой, Карасава отбросил назад волосы, открыв бледное улыбающееся лицо. — Тут ты прав. А кстати, не хотите сыграть в мяч, вы оба? Осталось минут десять, не больше.

Видя, что Такэо колеблется, Какиути поднялся со скамейки.

Они прошли на середину безлюдной и оттого казавшейся особенно просторной спортплощадки и стали уныло перебрасываться мячом. Карасава отличался необыкновенной меткостью: брошенный им мяч каждый раз летел по одной и той же прямой, словно внутри висящей в воздухе прозрачной трубы. Какиути двигался довольно проворно, но беспорядочно, бросая мяч куда попало. Карасава ловко его отбивал. Такэо наблюдал за ними со стороны, чувствуя себя лишним. В какой-то момент он поймал себя на том, что следит только за движениями Какиути. Как у всех плотников, у того было вздёрнуто правое плечо. Однажды Какиути, сложив руки вместе, продемонстрировал, что его правая на целый сантиметр длиннее левой. «Понимаете теперь, почему я не стал буддистом? — сказал он, усмехаясь. — Когда у человека такие руки, смотреть, как он молится, не очень-то и приятно».

— Эй, возьмите меня третьим! — Такэо вскочил со скамейки. Поймав поданный Карасавой мяч, он перебросил его Какиути. Мяч проворно пролетел по воздуху, очертив правильную дугу. Такэо сразу же вспотел, кровь быстрее побежала по жилам. Они самозабвенно играли в мяч, пока надзиратель не объявил, что время истекло.

— Весна, — сказал Такэо, утирая пот. — Давно уже так не бегал.

— Гляньте-ка, сакура вроде бы уже вся в бутонах. — И, приложив козырьком руку к глазам, Какиути посмотрел вверх на огромное дерево, нависавшее над бетонной стеной. — Интересно, когда она зацветёт в этом году?

— Сакура? — спросил Карасава. Тут Такэо впервые заметил, что он совсем не вспотел и дыхание у него ровное. — Терпеть не могу сакуру.

— Это почему же? — удивился Какиути.

— Ну а если я тебя спрошу, — холодно сказал Карасава, — почему ты так любишь цветы сакуры?

— Ну, ведь…

— Вот и я по той же самой причине… Слышь, Кусумото, это в продолжение нашего давешнего разговора. Ты ненавидишь убийство, а я по той же самой причине обожаю убивать людей.

— И всё же… — сказал Такэо. — Добро и зло это одно, а любовь и ненависть — совершенно другое.

— А по мне так никакой разницы. — И Карасава похлопал себя по мощной груди. — Ты любишь добро, а я — зло. Только и всего.

— Эй, поторопитесь! — занервничали надзиратели, видя, что заключённые продолжают разговаривать, и в воздухе попеременно засвистели кожаные ремни и дубинки. Железная дверь была открыта. Карасава, пригнув голову, нырнул в дверной проём. У двери уже ждали своей очереди другие заключённые. Когда решётка, отделяющая нулевую зону, была заперта, с поста раздался окрик главного надзирателя Таянаги.

— Эй, Кусумото. К тебе пришли. Минутку… А, вот — Эцуко Тамаоки. Будешь с ней встречаться?

— Да.

— Тогда иди прямо сейчас. Сегодня суббота, свидания разрешены только до обеда.

— Ладно, только зайду на минутку переодеться. — Проведя рукой по спортивному костюму, Такэо подмигнул. — Всё-таки молодая женщина.

— Хо-хо… —

защёлкал языком Таянаги. — Ну если молодая, тогда конечно. Иди, прифрантись. Дамочка-то в самом соку. Двадцать один годок. Небось, ещё студентка.

Смех звучал в ушах Такэо и после того, как за ним закрылась дверь. Быстро раздевшись догола, Такэо начал старательно обтирать вспотевшее тело.

Часть пятая

В Хароновой ладье

1

Внимание, внимание, номер 55, пройдите в 9-ю комнату!

Эцуко взглянула на зажатый в руке номерок. 74. Её очередь ещё не скоро, надо бы пойти и купить что-нибудь для передачи. Овальный пластмассовый номерок весь в каких-то рыжих пятнах. А, вот почему он липнет к пальцам. Кто-то ел леденцы и запачкал его. Поплевав на бумажную салфетку, она протёрла пальцы, а потом, брезгливо морщась, старательно отскребла номерок.

— Номер 58, комната 11.

В тюремной лавке, где продавались консервы, фрукты и сладости, она не нашла ничего подходящего. От ярких обёрток рябило в глазах. Эцуко вспомнился книжный магазин в торговом квартале, мимо которого она проходила по дороге сюда. Наверное, ему пришёлся бы по душе томик «Избранных сочинений Юнга», они обсуждали его в последних письмах. Тут она подскочила, как на пружине, и выскочила из комнаты. Когда она бежала по узкой тропинке вдоль мрачной бетонной стены, у неё вдруг заболела грудь. Так сильно, что она едва не закричала. Эта боль всегда предвещает приход того самого. Столярная мастерская, парикмахерская, «Приём передач», беспорядочные ряды каких-то деревянных строений — всё такое безобразное, что хочется поджечь, чтобы сгорело дотла. Проулок завален грязным, как зола, снегом. До чего же гнусный квартал, не надо было никуда ходить, думала она, сердито стуча каблучками по тротуару. Почувствовав внезапную влажность между ляжками, остановилась. Ну вот, начинается. А ведь должно было прийти только через неделю, как же некстати. Она тут же ощутила приступ раздражительности, в голове помутилось, в глазах помутилось, замутилась текущая по жилам кровь, ещё секунда — и тело лопнет от напряжения, разлетится по сторонам. Возле телеграфного столба — сугроб, обогнув его, она наткнулась на другой — на обочине; всё вокруг было завалено снегом, не потому ли, что бетонная стена делила брызжущее светом синее небо ровно напополам. Гуляющий где-то в вышине тёплый весенний ветер сюда не залетал. Эцуко двинулась вперёд, увязая в снегу. Она делала это отчасти нарочно. Чулки сразу же промокли. Жаль, что никто не видит. Впрочем, если бы её кто-нибудь сейчас увидел, ей стало бы, наверное, неловко. Глупо так себя вести. Крепкие, жирные гормоны устремились из половых органов в мозг, грозя его расплавить. Она взглянула на единственную имеющуюся в наличии рационально организованную материю — на часы. 10.35. В ушах вдруг зазвучало: «Внимание, внимание, номер 74…», и она поспешно повернула назад. Тело едва поспевало за ногами, двигавшимися вполне независимо.

Сбоку тянулась бетонная стена. Истёртая, как точильный камень, она сдирала с Эцуко одну оболочку за другой. Сначала протёрлось пальто на плече, которым она невольно задевала за ровную и бесстрастно холодную поверхность, потом — кожа, брызнула кровь, больно было так, будто кровоточило сердце. Эта злобная стена отобрала его у меня, спрятала и не выпускает. Человек, ставший за последнее время частью моей жизни, находится за этой стеной. Она ощущала на себе его взгляд — ведь в этом точильном камне наверняка есть щели. Её била нервная дрожь. Честно говоря, ей было страшно встречаться с ним. Вдруг он в ней разочаруется? «Как только закончится экзамен, я прямо из университета сразу поеду к вам» — рука самопроизвольно вывела эти слова. Уже написав их, Эцуко вдруг подумала, что вовсе не хочет идти к нему, но было поздно: её «я» словно раздвоилось, и одна его часть заставила другую пойти и опустить письмо в почтовый ящик. «Получается, что я действую помимо своей воли, — подумала она. — Вот и теперь — ведь собиралась спокойно ждать своей очереди, а вместо этого вскочила и помчалась куда-то…»