Приди ко мне, любовь
Шрифт:
– Он женился на мне только по одной причине: я сделала его счастливым. И вот это действительно невозможно изменить.
– Время покажет, права я или нет.
– Покажет, что нет.
– Возможно. – Рейн поднялась из-за стола, оставив кофе нетронутым. – Несмотря ни на что, я желаю вам удачи, Люцинда. Мне жаль вас, потому что я, как никто другой, понимаю, что вы испытываете к нему.
Застыв, Люси устремила взгляд в окно и не проронила ни слова, пока Рейн тихо не вышла из столовой.
Окрыленная отъездом Рейн, Люси предчувствовала,
– Слава тебе Господи, что наконец-то это закончилось, – бурчал Хит. В то воскресенье проповедь была долгой и поучительной. Хиту показалось, что она длилась целую вечность. И все это время он промучился, пытаясь побороть в себе желание и страсть, вызванные непосредственной близостью Люси, стоявшей рядом с ним. Остро ощущая ее чарующий аромат, ее нежность, он поймал себя на том, что мысли его не имели ничего общего с проповедью. Выходя из церкви, он чувствовал себя намного большим грешником, чем когда входил в нее.
Возмущенная его словами, Люси оглянулась вокруг, чтобы убедиться, что никто не услышал его.
– Пожалуйста, потише. Тебя могут услышать.
– Мне вовсе не по душе выслушивать нравоучения, будто я провинившийся школьник.
– Я не знаю, как всем остальным, а нам с тобой эти нравоучения просто необходимы, – резко прошептала Люси. – Мы не были здесь несколько месяцев.
– И это только к лучшему…
– Я прошу тебя, не продолжай! – взмолилась она и любезно улыбнулась, потому что в это время они как раз проходили мимо Трэдуэязов и Николсонов. Они остановились и обменялись любезностями.
– Доброе утро. Чудесный день, не так ли? Да, проповедь была просто замечательной.
Как только они отошли от них и направились к карете, вежливая улыбка моментально исчезла с лица Хита.
– И почему каждый встречный считает своим долгом высказаться по поводу проповеди? Мне это совершенно не интересно.
– Будет лучше, если мы станем ходить сюда регулярно, каждую неделю.
– Ну это уж слишком.
За этими словами последовало настолько бесстыдное и богопротивное предложение, чем можно заниматься вместо посещения святой церкви, что Люси не знала, смеяться или негодовать.
– Я начинаю думать, что ты настоящий язычник.
Он поглядел на нее сверху вниз и улыбнулся. Сейчас он выглядел как настоящий белокурый, голубоглазый, кроткий ангелочек.
– И не смотри на меня так, – сказала она, сердито хмурясь, хотя ей хотелось рассмеяться. –
– Прости, если тебе действительно показалось, что я мало думаю о примере, который буду показывать своим детям. – Едва заметная усмешка коснулась его нижней губы. – Я и не предполагал, что нужно начинать думать об их воспитании до того, как появятся хоть какие-то видимые причины, свидетельствующие о…
– Как ты можешь говорить такое в воскресенье, невежа? – выпалила она с холодным величием, от которого Хит чуть не расхохотался.
– Ты так искренне печешься о спасении моей грешной души! – Улыбаясь, он посмотрел на нее завораживающим взглядом.
– Но кому-то ведь нужно подумать о твоей душе, тем более что сам ты, похоже, вовсе не собираешься заниматься этим. И прекрати смеяться! Я говорю серьезно!
– Я не перестаю удивляться, какой благочестивой ты вдруг становишься по воскресеньям, – заметил он, продолжая улыбаться. – Ну хорошо. Если ты хочешь, чтобы мы ходили в церковь каждую неделю, пусть будет по-твоему. Но я сильно сомневаюсь, что это возымеет хоть какое-то действие.
Его неохотная уступка немного умерила ее пыл.
– Ну и прекрасно. Глупо ждать чуда. Но по крайней мере это наверняка не принесет тебе вреда.
Хит помог ей подняться в карету, глаза его заблестели, остановившись на маленькой, изящно изогнутой фигурке. Никогда до этого он и не думал давать ей какие-то обещания. Но сейчас, когда Люси так трогательно произнесла слово «дети», сердце его екнуло, и он не устоял. Мысль о том, что когда-нибудь у них с Люси появятся сыновья и дочери, наполнила его душу теплом. Он весь расцвел от удовольствия, думая о своих будущих детях. В какой-то мере ему, конечно, будет жаль лишиться не разделенного ни с кем внимания и заботы Люси. Ему нравилось, что сейчас она полностью принадлежала только ему одному. Он мог бы прожить так всю жизнь и был бы вполне счастлив. Но если у них появятся дети – какое же это будет несказанное счастье!
– Понедельники, – мрачно вымолвил Дэймон, – нужно вообще убрать из всех календарей.
Он и Бартлет, один из самых молодых репортеров, работавших в газете, уныло слонялись по безжизненной редакторской. Несколько репортеров что-то лениво пописывали за своими столами, в то время как другие листали справочники в ожидании редакционного экипажа, чтобы наконец-то отправиться на поиск хоть каких-то новостей.
Бартлет, подавленный скукой и бездельем, уныло вздохнул:
– Сейчас я не погнушался бы даже очень плохим известием.
– В нашем деле плохие новости даже лучше, чем хорошие. Но разве можно мечтать о мало-мальски значительном событии в понедельник? Конечно, нет. Как ты думаешь, будет не слишком, если попросить о каком-нибудь стихийном бедствии? Небольшой ураган? Неужели такой штат, как Массачусетс, недостоин, чтобы в нем разразился какой-нибудь грандиозный политический скандал? – Он повернулся к Бартлету. – А как дела с твоим интервью? Миссис Лоуэлл согласилась поговорить с тобой о своем благотворительном аукционе?