Причина его одержимости
Шрифт:
– Я знаю, что ты полгода лежал в психдиспансере. Знаю, что ты не в порядке. И что ты убийца.
ГЛАВА 21
Если я еще на что-то надеялась, то страх, мелькнувший в глазах сопляка, превращает надежды в пепел.
– И? Что теперь?
Что теперь?! Что теперь… Я понятия не имею! Вскочив с кровати, я начинаю ходить по комнате туда-сюда, то и дело настороженно косясь на застывшего посреди комнаты Кирилла.
– Ты даже не попытаешься оправдаться?! – в конце концов, не выдерживаю я.
– Зачем? Я же вижу, что ты уже все для себя решила.
– О, вот
Стеклянный взгляд Кира сползает на тумбочку и возвращается ко мне.
– Он вел дневник? Не знал. И?
– Что и?! – визжу. – Что и?
– Чего ты от меня ждешь, Аня? Оправданий?
– Господи, говорю же, не знаю. Я х-хочу… прав-вды.
Истерика сжимает горло. Каждое слово дается с кровью.
– Я ведь даже не знаю, что он там написал, – сощуривается Кирилл.
– Так посмотри! Посмотри и скажи, что это неправда.
Господи, какая же я жалкая. Я умоляю, я действительно умоляю его убедить меня, что небо не рухнуло нам на головы.
Стиснув зубы, Кирилл подходит ближе, тянет руки, будто хочет меня обнять. Но я, не сумев скрыть написанного на лице испуга, отшатываюсь. Я не знаю… просто не знаю, что он делал этими руками. Вдруг они по локоть в крови? Скорее всего, в крови, господи. Возникшая перед глазами картинка ладоней, по которым растекаются кроваво-алые реки, настолько яркая, что мне приходится несколько раз моргнуть, чтобы отогнать это видение. Кажется, я тоже схожу с ума. Мы все больные… В отчаянии гляжу на Кирилла. В ответ он снова тянет ко мне ладонь, давая еще один шанс все исправить. Взгляд парня становится теплым-теплым, подбадривающим. Ну же, давай, трусиха. Доверься… Но отведенное на принятие решения время падает на дно невидимых песочных часов, а я так и продолжаю стоять на месте, пригвожденная к полу сомнениями. Пальцы Кирилла сжимаются в кулак. Рука медленно опускается и ныряет в карман за сигаретами. Кир замыкается прямо на глазах. Трансформация, происходящая с ним, завораживает точно так же, как и пугает: лицо разглаживается, тепло уходит из глаз, и даже его аура меняется, становясь невыносимо давящей.
Прости, мальчик. Прости… Я просто не могу поверить тебе на слово.
Вытащив зубами сигарету из пачки, Кирилл неторопливо подкуривает и опускается на постель. Не глядя на меня, берется за злосчастный блокнот. Он курит и скользит по исписанным страницам равнодушным, ничего не выражающим взглядом. В одном месте особенно яростно затягивается и еще раз проходится по написанному.
– Что у вас случилось в тот день? Почему ты… Виктор назвал это «срывом».
– Ну, а ты как думаешь, Ань? Ты же у меня умная, – кривит губы в неживой улыбке Кирилл.
– Это все из-за меня?
Кир ничего не отвечает. Лишь чуть приподнимает бровь. Мол, а ты сомневаешься?
– Мне нужно для себя прояснить случившееся, чтобы лучше тебя понять.
– Не думаю. Скорее я поверю в то, что ты пытаешься найти оправдания убийству. А ведь я уже сто раз говорил, что никого не убивал.
– Он написал, что ты угрожал ему!
– Господи, да я ни черта в тот момент не
Редкими густыми мазками Кир умудряется нарисовать картину, от которой мне становится резко плохо. И жутко, и страшно, и больно за этого мальчика. Губы дрожат. Глаза опять на мокром месте. А еще мне очень холодно. Ведь солнце в его глазах погасло.
– Как ты вообще туда попал?
– Ну, меня действительно немного понесло. Отец обратился в больничку.
– Он написал, ч-что это был нервный срыв.
– Вероятно. Но из-за того, что я рвался к тебе, мне приписали гораздо более тяжелые состояния.
– Как это возможно?!
– Вел я себя действительно неадекватно. Но не потому, что спятил. А потому что оказался в клетке. Под воздействием препаратов, которые лишали меня воли. И превращали… не знаю. В овощ. Постепенно страх потерять себя вытеснил все другие. Ты даже представить не можешь, что это такое, Аня. На то, чтобы восстановить нормальную работу мозга и соскочить с нейролептиков, у меня ушло полтора года. Не буду рассказывать обо всех побочках, с которыми мне пришлось столкнуться. Как я уже сказал, страшней всего было навсегда потерять себя.
– Зачем врачам понадобилось тебя гробить?
Кир некоторое время молчит, будто собираясь с силами. Достает очередную сигарету и подкуривает от бычка. В комнате, где никогда не курили, повисла сизая пелена дыма.
– Затем, что у нас вообще мало нормальных психиатров. Каждый такой случай абсолютно индивидуален и требует своего подхода. Но с этим как раз никто и не заморачивается. К тому же я попал в дорогую клинику, им такие «клиенты», как я, очень нужны.
Звучит жутко. Сколько же ему довелось пережить? Я винила Кирилла в расставании с Аришей и знать не знала, какой ужас переживает он сам. Почему я не поинтересовалась, что происходит с мальчиком, которого я воспитывала целых три года? Я бы поняла, что с «лечением» Кирилла что-то не то. Потому что я единственная по-настоящему его знала.
– Ты говорил с отцом о происходящем?
– Да. А потом с ним разговаривал мой лечащий врач. Как думаешь, у кого из нас было больше шансов склонить батю на свою сторону?
– Ясно, – отвожу глаза. – И как тебе все же удалось выбраться?
– Через отделение терапии. – Кирилл невесело смеется. – Я слег с воспалением легких. А там особенно некому было следить за тем, чтобы я принимал назначенные препараты. Без них туман в голове потихоньку начал рассеиваться. И я сообразил, как лучше себя вести, чтобы убедить психиатров, что их лечение дало результат. Ну а потом я добрался до главврача. Это тебе известно.
– Почему ты не рассказал обо всем мне? – обхватываю предплечья ладонями.
– Потому что знал, как ты отреагируешь. Просто посмотри на себя. Уже прикидываешь, как от меня сбежать, прихватив дочь? Давай. Вали.
Зажмуриваюсь, переваривая его слова. Конечно, я понимаю, что это своеобразная защитная реакция. И больно мне не от этого.
– Я в ужасе от того, что с тобой случилось, Кирилл. Я вспоминаю, каким ты был в шестнадцать, и… да, погружаюсь в ужас, – сиплю я. – Такие вещи не должны происходить. Мне ужасно стыдно, что я не смогла тебя защитить.