Президент Фу Манчи
Шрифт:
– Рапорт поступил в пять часов пятнадцать минут. Полиция стягивает большие силы. Доступ китайцев к районам один, два и три запрещен. Личность агента до сих пор не установлена. Несколько детективов и федеральных агентов с полудня заходили в заведение By Кинга. Конец донесения от номера Сорок Первого.
Последовало несколько мгновений молчания. Обладатель Феноменальной Памяти прикурил в темноте новую сигарету от окурка старой.
– Последний рапорт от номера, ответственного за Айлин Брион, – приказал голос.
– Поступил в четыре часа сорок пять минут. Бородатый человек в очках и пальто с меховым
– В высшей степени неудовлетворительная работа. Последний рапорт из «Регал-Атениэн».
– К настоящему времени поступил только один, в пять часов десять минут вечера. В связи с долгим отсутствием федеральных агентов Хэпберна и Смита у номера возникло предположение…
– Предположение – это не рапорт, – резко произнес гортанный голос. – Какой именно номер у этого наблюдателя?
Последовала короткая пауза.
– Подключите записывающее устройство к телефонам, – приказал затем властный голос. – Вы свободны на четыре часа.
Комнату вновь залил янтарно-желтый свет. Трагическим жестом откинув со лба гриву белоснежных волос, скульптор подсоединил к телефонам диктофон, который во время его отсутствия записывал поступающие сообщения. Ни один звонок не раздался, пока Обладатель Феноменальной Памяти любовно собирал свои инструменты, составляющие единственную радость его одинокой жизни.
Взяв незаконченную работу, он вышел через потайную дверь и спустился в неприбранную комнату, которой ограничивалось пространство его существования.
Старик распахнул настежь французские окна и вышел на балкон.
Закатное солнце в безоблачном небе бросало странные красные отсветы и багровые блики на невообразимые каменные здания, расцвечивало алым гладь далеких вод, и в фантастическом вечернем освещении Нью-Йорк представал в совершенно новом, неузнаваемом виде – даже для усталого взора человека, так часто взиравшего с высоты на город.
Поставив глиняную голову на стол, скульптор взял с подоконника фотографию крохотного цветного портрета – той самой модели, которую он постоянно пытался воспроизвести в глине.
Марк Хэпберн прекрасно сознавал, что за ним следят от самых дверей дома, где жила Мойя Эдер с маленьким сыном – пленником всемогущего Президента, – и испытал почти безумный восторг, оторвавшись от своих преследователей на большой железнодорожной станции.
Двоих соглядатаев Хэпберн заметил, едва спустившись по ступенькам на тротуар. Он понимал: счастье Мойи и, возможно, жизнь Робби зависят от того, насколько хорошо удастся ему роль старого друга семьи.
Кроме того, Марк любой ценой старался подавить растущий в глубине его души страх – почти суеверный – перед силой доктора Фу Манчи. И даже небольшая победа над агентами этого зловещего невидимого существа помогла ему частично преодолеть чувство собственной неполноценности перед противником. Он оторвался от своих преследователей – обычных уголовников на вид – без особого труда.
В условленном
Убийство Синей Бороды отодвинуло на задний план новости о смерти Блонди Ханна – полубога уголовного мира – и Мухи Карло, знаменитого вора. Имя Харвея Брэгга не сходило с газетных страниц. Смерть этого человека произвела большую сенсацию, чем вся его жизнь. Тысячи людей выстраивались вдоль железной дороги, по которой двигался траурный поезд, дабы отдать последнюю дань уважения покойному.
Марк Хэпберн перестал задаваться вопросом, какую роль играет убийство Брэгга в планах извращенного гения, жаждущего править Америкой. Он пребывал в состоянии счастливого возбуждения, ибо увидел подлинную нежность во взоре Мойи Эдер, – и с чувством вины сознавал, что, вероятно, не выполнил своего долга перед правительством и даже не знал теперь, в чем вообще этот долг заключается. Но когда Фей с бесстрастным лицом открыл ему дверь номера, Хэпберн почувствовал еще большее возбуждение – поскольку сегодня Найланд Смит собирался предпринять отчаянную попытку схватить хоть кого-нибудь из жестоких заговорщиков – возможно, даже самого хозяина, – в их подземном логовище.
ГЛАВА XXIII
РЕЧНЫЕ ВОРОТА ФУ МАНЧИ
– Заглушите мотор, – скомандовал Найланд Смит. – Плывите по течению.
Шум мотора стих.
В морозном воздухе вокруг светились миллионы огней – казалось, огни эти поднимаются к самому небесному своду. Полосы красного и зеленого света на берегах отражались на глади медленно текущей воды. На мостах мигали и стремительно проносились взад-вперед огоньки, похожие на светлячков. Медленно проплыли в темноте яркие кормовые фонари парома. Катер с заглушенным мотором, скрытый от миллионов безжалостных глаз густой тенью, бесшумно двигался к намеченной цели.
– Насколько я понял, – раздался с носа катера голос Смита, – пришло донесение о прибытии четвертого человека.
– Совершенно верно, шеф, – ответил капитан полиции Кэрриган. – Его заметили и дали нам знать вспышкой фонаря две минуты назад.
Короткие предупредительные гудки буксиров, протяжные сирены больших судов дополняли расцвеченный яркими огнями речной пейзаж. Гул городского транспорта доносился издали. Ветер ослаб и превратился в легкий восточный бриз. Однако ночь была чрезвычайно холодной.
– Там трап с люком, ведущим на пристань, – сказал Кэрриган.
– И пристань эта принадлежит Южному торговому пароходству?
– Совершенно верно.
Покойный Харвей Брэгг – как с большим трудом выяснил Найланд Смит – контролировал деятельность Южного торгового пароходства.
– Мы у цели! – объявил голос из темноты.
– Мотор не запускать! – распорядился Найланд Смит. – Заводите катер в канал. Здесь достаточно места.
Из темноты пролива уже не были видны огни Манхэттена. Слышались резкие гудки пароходов, и фонари идущего от Бруклина парома бросали янтарно-желтые блики на маслянистую воду. Совсем рядом прошел буксир – и катер закачался на поднятых им волнах. Огни города померкли в свете сильного прожектора.