Презент
Шрифт:
Там никого не было.
— Эй, хлопец! — спросил он вертевшегося беспризорника. — Медведя не видел?
— А его на автомобиле увезли!
— Куда?
— Почем я знаю! Может, в Москву!
— Ах ты, грех тяжкий! — посетовал Харлампий. — Нехорошо. Не простился я с ним. Хоть бы малины; сушеной купить ему, что ли, на прощанье! Нехорошо…
17
Он так намучился, пока шел с медведем по степи, что всю обратную дорогу проспал и чуть не проехал свою станцию.
— Я им сказала, —
— Умница ты у меня, — похвалил жену Харлампий.
— Что это? — удивилась та, разворачивая сверток, выпавший из сапога.
— А… Это мне в городе дали. Говорят, положено. Компенсация какая-то. — Харлампий так устал, что засыпал на ходу, но тут он увидел странный взгляд жены и то, как дрогнули у нее губы.
— Я так думаю, — как бы извиняясь, проговорил он, не понимая, однако, что могло обидеть жену. — Раз положена эта самая компенсация, дак что не взять? Деньги все же.
— Воля твоя, Харлаша… — печально сказала жена, — а только лучше бы не брал ты этих денег…
Харлампий не услышал. Он спал, привалясь к косяку.
Весь следующий день он рассказывал девчонкам, как встречали его медведи в лесу, как обрадовалась внуку бабушка-медведица. И дочки млели от восторга, хотя им очень жаль было, что медведь не вернулся с отцом, а решил у бабушки погостить.
— Что ж он, по нас и не скучал? — обидчиво надула губы Аниська.
— Как не скучал! Скучал! — сказал Харлампий и вдруг вспомнил, как тянули медвежонка красноармейцы и как он все оглядывался на дверь, куда ушел Харлампий. «Нехорошо, — опять подумал он. — Нехорошо, что я не простился. Хоть бы меду ему купить…»
Заботы дневные, суета будней заслонили память о медвежонке. Тут нужно было продналог сдавать, то снопы с поля возить, то молотить… Вставал он с рассветом, возвращался затемно, некогда было ему думать о Презенте. Томительное, слякотное время — ноябрь на Дону. Невылазная грязь на дорогах, холодный ветер воет в трубах, и солнце, которого все так же немало, не греет и не веселит душу. Все дни — как тяжелый понедельник, когда до отдыха далеко и не видно конца трудам.
Но вот выпал первый снег! Ударил мороз, и все обновилось. Словно новая жизнь началась.
Харлампий вышел на крыльцо — посмотреть, как бегают по двору девчонки, играют со щенками, которых взяли взамен Цыгана и Презента. Вышла на крыльцо жена, вынесла Сашку, и он таращил голубые глазенки на снежную белизну, на первый в своей жизни снег, на щенков, которые снежными комками катались по базу. Снег превращался на их пуховых шкурках в серебряные бусинки воды и делал их еще круглее.
Вдруг один из щенков зарычал, ощетинился и бросился под крыльцо. Захлебываясь еще не страшной яростью, он вытащил завалявшуюся красную суконную тряпочку, и Харлампий узнал в ней донышко той папахи, что служила берлогой Презенту. И стало ему не по себе.
Он прошелся по двору. Снег скрипел и сбивался комками на его
— Даша, — спросил он. — А где те деньги, что я из города привез?
— В комоде, — странным голосом ответила жена.
И еще тревожнее стало сотнику, потому что обычно жена прятала деньги за икону Николая Чудотворца, который строго смотрел из угла: все ли в порядке дома.
— Пойду спрошу, чего в газетах пишут, — сказал он и пошел через весь хутор к учителю, который когда-то учил его грамоте и которого Харлампий уважал наравне с отцом.
— Что это за компенсация такая? — спросил он, когда они выпили по третьей чашке рыжего морковного чая, сиротского напитка голодных лет.
Учитель объяснил, что когда Харлампий отдал Балабону свою корову, это была компенсация за ущерб.
— А деньгами? Деньгами может быть эта самая компенсация? — томясь и надеясь, что учитель скажет такие слова, которые снимут его тоску, спросил Харлампий.
Но учитель сказал:
— Может! Ты, например, сапоги или барана покупаешь — деньгами платишь. Стало быть, компенсируешь затраты материала и трудов.
Ночью Харлампий проснулся, будто его в бок толкнули. Тихо пиликал сверчок, густая темнота стояла в хате.
— Даша! — позвал Харлампий. — Даша… Выходит, я его продал! — Харлампий похолодел от собственных слов. — За тридцать червонцев продал!
Жена не отозвалась, делая вид, что спит, и страдая от того, что, может быть, первый раз в жизни не знает, как помочь мужу.
18
С этого дня Харлампий как захворал. Все стало валиться у него из рук. Вяло взмахивал он цепом, когда обмолачивал снопы. Три дня набивал ободья на колеса, а прежде сделал бы это шутя за три часа.
Странное оцепенение овладело им. Он мог застыть с поднятой ложкой в руке и уставиться в угол, так и не донеся ее до рта. Мог часами сидеть прислонясь к печи.
Ему вспоминался запах медвежьей шкуры и замшевые пятки Презента, его смешная прискочка и ворчание… Залитая водой поляна и крошечный медвежонок на коряге или крыша вагона и бутылка молока, что подавали пассажиры.
И над всем этим, заслоняя, вставало суетливое прощанье и взгляд медвежонка, когда искал он глазами хозяина, чтобы защитил он его от ведущих в неизвестное людей.
— Господи! — шептал Харлампий. — Зачем я его взял тогда из лесу? Зачем?
Он похудел, стал тревожно спать. А проснувшись среди ночи, все представлял, как два красноармейца уводят медведя, а тот оглядывается, словно зовет.
Иногда, в отсутствие жены, открывал Харлампий комод и доставал проклятые червонцы. Он хотел бросить их в печку или раздать нищим, но не мог, не решался. Он пересчитывал деньги и клал их обратно. Они жгли ему руки.
— Харлаша! — не выдержала, наконец, жена. — Съезди в город! Проведай Мишу! Поглянь, как ему там… Может, и тоска твоя пропадет. Может, и не виноватый ты вовсе?