Превращение
Шрифт:
На этот вопрос я до сих пор не знал ответа.
— Чтобы помочь, — пожал я плечами.
— Так помогай, — сказала Изабел и придвинула ко мне салфетку. — Сэм! — позвала она, уже громче.
Он опустил руки, но не обернулся. Откровенно говоря, я был удивлен, что он вообще пошевелился.
— Сэм, — повторила она, и на этот раз он все-таки повернулся к нам. Она указала на стойку и кассу самообслуживания в другом конце зала. — Принеси нам кофе.
Не знаю, что было более удивительным: что Изабел велела ему принести кофе или что он подчинился, хотя и без всякого выражения. Я перевел взгляд на Изабел.
— Ого.
— Это я еще милая, — отрезала Изабел. — Что толку стоять и смотреть в окно?
— Ну, не знаю, может, вспомнить счастливые дни, которые он провел со своей девушкой, пока она не умерла?
Изабел посмотрела мне прямо в глаза.
— Думаешь, это поможет тебе с Виктором? Когда я думаю про Джека, все это без толку. — Она ткнула пальцем в салфетку. — Поговори со мной. Об этом.
— Не понимаю, какое отношение это имеет к Грейс.
Сэм принес два стаканчика с кофе и поставил один передо мной, а второй перед Изабел. Себе он ничего не взял.
— С Грейс происходит то же самое, отчего умер тот волк, которого вы с ней нашли, — сказал он хрипло, как будто после долгого молчания. — Слишком уж отчетливый запах. Это оно.
Он встал у стола, как будто сесть значило согласиться с чем-то.
Я взглянул на Изабел.
— С чего ты решила, будто я могу сделать то, что не под силу докторам?
— Потому что ты гений, — отозвалась Изабел.
— Они тоже гении, — возразил я.
— Потому что ты знаешь, — сказал Сэм.
Изабел снова придвинула ко мне салфетку. И я снова очутился за одним столом с отцом, а он формулировал мне задачу. Я шестнадцатилетний сидел на его лекции, и он просматривал мою работу в поисках признаков того, что я пойду по его стопам. Я присутствовал на очередном награждении его премией, и он, окруженный типами в хрустких сорочках и бабочках, не терпящим возражения тоном заявлял им, что меня ждет блестящее будущее.
Перед глазами у меня стоял безыскусный жест Сэма — то, как он положил руку на плечо Грейс.
Перед глазами у меня стоял Виктор.
Я придвинул к себе салфетку.
— Мне понадобится еще бумага, — сказал я.
51
Это была самая долгая ночь в моей жизни. Мы с Коулом сидели в кафетерии, вспоминая все до последней мелочи, что было известно нам про волков, пока информация не полезла у Коула из ушей. Тогда он отправил нас с Изабел прочь, а сам остался сидеть за столом, обхватив голову руками и уставившись в свои записи. Подумать только, все, чего я хотел, все, о чем мечтал в этой жизни, лежало теперь на плечах Коула Сен-Клера, сидевшего за пластиковым столом перед исписанной каракулями салфеткой. Впрочем, другого выбора у меня все равно не было.
Из кафетерия я пошел к ее палате, сел на пол спиной к стене, обхватив руками голову. Память против воли впитывала до мельчайшей черточки эти стены, этот коридор, эту ночь.
Надежды на то, что меня пустят к ней, не было.
Поэтому я молился, чтобы никто не вышел оттуда и не сказал, что ее больше нет. Чтобы дверь оставалась закрытой.
«Только не умирай».
52
Пришла Изабел и потащила меня
— Так, наверняка я ничего обещать не могу, — начал Коул. — Это все догадки. Но у меня есть одна… теория. Суть в том, что, даже если я прав, доказать, что я прав, нельзя. Можно только, что не прав. — Я молча ждал, и он продолжил: — Что общего между Грейс и тем волком?
Он умолк. Я решил, что он ждет от меня ответа.
— Запах.
— Я тоже так подумала, — вмешалась Изабел. — Хотя после того, как Коул обратил на это наше внимание, это очевидно.
— Превращения, — сказал Коул. — И волк, и Грейс не превращались на протяжении… десяти лет? Больше? Это предел, после которого волк, если он больше не превращается, умирает. Я помню, ты говорил, что это естественная продолжительность жизни волка, но я думаю, что это не так. Я думаю, что каждый волк, который уже перестал превращаться, умирает, как тот волк… от чего-то такого. Не от старости. И я считаю, что именно это убивает Грейс.
— Волчица, которой она так и не стала, — произнес я, внезапно вспомнив то, что она сказала мне прошлой ночью.
— Именно, — подтвердил Коул. — Я думаю, что они умирают, потому что больше не могут превращаться. Но корень зла не в самих превращениях. Он в том, что дает нашему телу команду превращаться.
Я нахмурился.
— Это не одно и то же, — пояснил Коул. — Если превращение — болезнь, это одно. А если следствие болезни, то совершенно другое. Собственно, вот моя теория, хотя все это, конечно, высосано из пальца, ну, вы понимаете. Теория сляпана на коленке, ну да ладно. Грейс укусили. Когда ее укусили, волчий токсин, будем называть его так, попал в кровь. В волчьей слюне содержится что-то такое, что очень плохо для человека. Допустим, что превращения — это благо и что в волчьей слюне есть нечто, вызывающее в организме защитную реакцию — превращения, — чтобы вывести из организма токсин. При каждом превращении токсин частично нейтрализуется. По какой-то причине эти превращения связаны с погодой. Если, разумеется…
— …каким-то образом не воспрепятствовать им.
— Угу. — Коул покосился на дверь этажа, на котором находилась палата Грейс. — Если каким-то образом лишить организм способности реагировать превращениями на тепло и холод, наступает кажущееся исцеление, но на самом деле это не исцеление. Это… разложение.
Я устал, и вообще, все эти рассуждения были слишком сложны для меня. Коул мог бы сказать, что волчий токсин заставляет человека нести яйца, и я бы ему поверил.
— Ладно. Все это логично, хотя и запутанно. Резюме? Что ты предлагаешь?
— Я думаю, ей нужно превратиться, — сказал Коул.
До меня не сразу дошло, что он имеет в виду.
— Стать волчицей?
Коул пожал плечами.
— Если я не ошибаюсь.
— А ты не ошибаешься?
— Не знаю.
Я закрыл глаза и, не открывая их, спросил:
— Полагаю, у тебя есть теория, как заставить ее превратиться в волчицу.
«Господи, бедная моя Грейс».
Все это не укладывалось у меня в голове.
— Чем проще, тем лучше, — сказал Коул.
Мне вдруг представились карие глаза Грейс на волчьей морде. Я обхватил себя руками.