Преступница

Чижова Елена Семеновна

Перед сном она думала про пепел. Если ветеран прав, тогда - поздно: Фроська с Панькой все равно воскреснут.

На неделе мама съездила в специализированный магазин за обоями. В субботу взялись дружно. Старое тряпье, свернутое в узлы, таскали к помойным бакам. К вечеру накидали до краев. Тряпки лезли верхом, как тесто из квашни. В воскресенье взялись за стены.

Старые обои отходили пластами. Под толстым слоем обнажалась выщербленная штукатурка. "Женьку Перепелкину помнишь?" - Маша спросила, и отец закивал: "Конечно, помню. Твоя одноклассница. А что?" - "Ничего. Я - так". Пласты были твердыми, похожими на папье-маше. Маша попыталась свернуть в рулон, но пласт не поддавался - выворачивался из рук: "Что за черт!
– она обращалась

к отцу.
– Откуда такая толщина?" - "Возьми нож, - с лестницы отец следил за неравной схваткой.
– Действительно, непонятно... Обычно рвутся легко".

Давно, еще в школе, у Женьки Перепелкиной переклеивали дальнюю комнату. Они как раз явились с прогулки. Работа была в разгаре: Женькин отец срывал обои, в воздухе сеялась мелкая пыль. Ободранные стены выглядели пегими: местами обои отстали до штукатурки, но кое-где, по углам, газеты прилипли намертво. "Гляди, "Правда", ух ты!
– февраль, 1959", - Женька тыкала в стену. Тут они и придумали игру. Все началось с заголовков. Сначала читали просто так, для смеха, потом принялись загадывать. Смысл заключался в том, чтобы, прочитав заголовок, попытаться отгадать, о чем заметка или статья. Особенно весело получалось с передовицами: попадая пальцем в небо, они с Женькой смеялись до слез. Родители шикали: "Тише вы, дурочки! Соседи услышат!" На этот раз игра обещала стать особенно интересной. Панька ремонтов не делала. Один раз поклеили, - и хватит. Значит, Маша прикинула, газеты послевоенные.

Под острым лезвием пласты разрывались с хрустом. Отец стоял на высокой лестнице: подковыривая от ободка лепнины, он тянул на себя. В углу никак не отставало. "Надо намочить".
– Он спустился и отправился в ванную. Маша отбросила жесткий пласт. Отец не возвращался. Отложив нож, она подошла к непокорной стене.

Верхний слой прилип намертво. Мелкие катышки окаменевшего клейстера проступали насквозь. На ощупь стена была пупырчатой, вся в мурашках. Отец вернулся с полным ведром. "Возьми и действуй, - он распорядился устало, - пойду прилягу".

Окуная тряпку, Маша возила по стене. Верхний обойный слой отмокал легко. Подцепляя лезвием, она снимала как шкурку. Пупырчатый клейстер прикипел к старым газетам. Буквы, проступавшие сквозь него, были слабыми. Заголовков не было вовсе. Удивляясь, она потянулась к выключателю. Пыльный абажур, висевший под потолком, бросил пригоршню света. Его едва хватило на то, чтобы разглядеть: буквы, закатанные под клейстер, были немецкими.

Кусок за куском она отмачивала верхний покров. Сомнений не было: страницы немецких книг, вырванные из переплетов, покрывали стену. Отступив, Маша двинулась к сорванным пластам. Куски, искромсанные лезвием, хрустели под ногами. Поднимая к свету, она разглядывала с оборотной стороны. Обрезы страниц проступали ясно. Маша глядела с испода: немецкие слова, замурованные в стену, читались справа налево.

Она не заметила, как вернулся отец. "Смотри" - Маша протянула изрезанный пласт. "Что это?" - "Читай, читай..." - она настаивала. "Кажется, по-немецки, не разобрать..." - "Панька с Фроськой, смотри, вместо газет - рвали немецкие книги".
– "Да..." - Отец взялся за лестницу. Глаза внимательно оглядывали потолок.

"Скажи, - Маша следила за его взглядом, - тебе никогда не было их жалко?" - "Кого?" - он не понял. "Ну, этих, которые жили здесь раньше, их выслали - немцев".
– "Немцев?" - отец переспросил неуверенно. Жернова, ходившие в его голове, тронулись медленно. Придуманная игра становилась совсем не смешной: газетные заголовки, всплывавшие в отцовской памяти, соответствовали своим статьям. "Не знаю, трудно сказать... Наверное, жалко... Война". Теперь, взобравшись на лестницу, он оглядывал фронт работ. Присев, Маша подбирала куски.

Сквозь раскрытую дверь она видела: мама, пережившая блокаду, несет новые газеты. "У меня все готово, клейстер остыл..." - она торопила. "Давайте чаю попьем", - Маша предложила. "Вы пейте, я как раз закончу", -

отец откликнулся с лестницы. Проходя мимо пачки, Маша подхватила верхнюю. Скрывшись в ванной, она читала заголовки и пробегала глазами статьи. Снова игры не получалось: каждый раз, прочитав заголовок, Маша точно угадывала содержание. Те, которым доведется переклеивать, даже не улыбнутся.

Обои были светлыми - на розовом фоне бежевые вензеля. Раскатав по полу, мама любовалась: "Погляди, веселенькие - прямо прелесть!" Водя рукой по стене, Маша пробовала сухие газеты. Свежевыкрашенный потолок сиял белоснежно. "Господи, будь у меня в детстве такая комнатка...
– мама раскатывала полотна.
– Узор удачный - легко подгонять". Мамино детство прошло в восьмиметровой. Жили впятером: родители, бабка и они с братом. Отец погиб в первые дни - на Пулковских высотах, младший брат умер в блокаду. Про немцев спрашивать бесполезно - ответ Маша знала заранее. Мама не любила военных фильмов, всегда приглушала телевизор, когда передавали немецкую речь.

"Как ты думаешь, - Маша окунула кисть, - эти немцы, которые здесь, до нас - у них какой был родной?" - "Немецкий?.." - Мама отозвалась тревожно. "А если бы тебе выбирать - эти немцы или Панька с Фроськой - ты за кого?" - "Намазывай гуще", - мама наблюдала. "Нет, ну правда?" - Маша разогнула спину. "Интересно, - мама сверкнула глазами, - почему я должна выбирать?! Вот что я скажу - по мне, хрен редьки не слаще".
– "Немцы лучше. Они не моют унитазы грязной водой".
– "Это - да!" - мама признала неохотно. "Значит, выбираешь немцев?" - подхватив намазанный кусок, Маша несла к стене. Мама забралась на лесенку, готовясь принять: "Нет, - она отказалась.
– Немцев я бы не выбрала".
– "Ну и глупо!
– сухой чистой тряпкой Маша водила по обоям.
– Так бы и прожила всю жизнь с грязным унитазом".
– "Ничего, как-нибудь, - мама не сдавалась.
– А вообще-то, я не понимаю: выбрала, не выбрала... Нет никого - не из кого выбирать", - в голосе пела победа. На то, чтобы пережить их всех, мама положила жизнь.

К вечеру комната преобразилась. Обойный клейстер наполнял ее благоуханием. Нежные вензеля, покрывавшие стены, расправляли крылья. Едва коснувшись розового поля, они становились бабочками. Отец приладил новую люстру: пять рожков топорщились во все стороны, бросая праздничный свет. "Ну, вот, - он улыбался счастливо, - живи и владей".

Они ушли, и Маша закрыла дверь. Такой красоты она не могла себе представить. Подхватив подол кончиками пальцев, Маша поднялась на цыпочки. От стены к стене она двигалась, танцуя. Хватит глупостей: немцы, Панька, Фроська... Нет никого. Все кончилось. Мама совершенно права. Обои похрустывали, высыхая, и этот звук, похожий на небесную музыку, дарил покоем.

Глава 16

Вульгарная аспирантка, перетянутая в талии, защитилась и уехала. Со степенью кандидата наук ее охотно взяли на провинциальную кафедру. Речи о том, чтобы оставить ее здесь, Успенский не заводил. Собственно, о ее отъезде он упомянул мельком, лицо не выразило ничего личного. После отъезда ее имя всплыло лишь однажды, когда речь зашла о сексотах. Усмехаясь, Успенский привел в пример Зинаиду.

Дело происходило на улице, их никто не слышал, и, удивившись, Маша поинтересовалась, зачем, имея такие подозрения, поддерживать близкую связь. Подумав, Успенский ответил: во-первых, это - не подозрения, во-вторых, кого-нибудь все равно приставят, а значит, лучше держать при себе, поближе, тем более, если баба. Не стесняясь в выражениях, он объяснил, почему - при наличии интимных контактов - никакая баба не станет докладывать оголтело: "Ваша сестра, даже самая правоверная, если доходит до дела, всегда предпочитает..." - последовала ухмылка и откровенный жест. Он был нетрезв, их личные отношения прервались давным-давно, но Маша не смолчала: "Меня ты тоже подозревал?" - она поинтересовалась холодно. "Хоть ты-то не будь дурой!" - он отмахнулся раздраженно.