Преступница
Шрифт:
Выйдя за дверь, Маша втянула голову в плечи. Сейчас они набросятся на нее всей стаей. Очередь глядела безучастно. Украдкой она осмотрелась: все оставались на месте, кроме еврейской старухи. Та, которую Маша отпихнула, исчезла невесть куда.
Как и обещала капо, дело сладилось к среде. Оставались мелкие формальности, которые та, улыбаясь ходатаям, обещала выполнить на этих днях. Ни словом, ни жестом, внимательно оглядев родителей, она не обмолвилась о конверте, полученном из Машиных рук. Выслушав благодарности, капо развела руками: "Не стоит, не стоит. Все по закону. Моей заслуги здесь нету".
– "Нет, нет, Зоя Викторовна, - отец возражал горячо.
– Именно - ваша". Мама свела ладони: молитвенное выражение, лишенное слов, дрожало в ее лице. Маша испугалась - сейчас
По улице отец шел, приплясывая. Жизнь, завершив полный круг, обернулась новым невиданным чудом. "Как ты считаешь, они не могут передумать?" - Склонившись к уху дочери, мама сделала неопределенный жест: не то саму тетку величала во множественном, не то высшие силы - в теткином лице. "Ничего я не считаю, - Маша усмехнулась.
– Что тут считать? Сосчитано".
Она шла, глядя под ноги. Счастье родителей терзало. Больше всего на свете ей хотелось выкрикнуть правду, чтобы раз и навсегда они заткнулись про бесплатную справедливость. Войдя в квартиру, Маша направилась прямо к двери. Коротким жестом, как пластырь с гнойной раны, она сорвала бумажную печать. Мама подошла и приоткрыла осторожно. Чужой запах стоял в комнате. Урн не было. Захоронила. Маша покосилась на мать. "Так, - она положила ладонь на косяк, - у Паньки буду жить я". Мама обернулась. Глаза глядели растерянно, не беря в толк. "Есть возражения?" - Маша склонила голову. "Господи, нет, конечно, нет, - мама чуть не плакала.
– Мне, вообще, все равно. Разве мне надо? Пусть бы замуровали, забили досками. Ты не понимаешь - я больше не могу, чтобы всегда - соседи".
До глубокой ночи мама просидела на кухне. Отец попытался заглянуть, но был изгнан: "Иди, Миша, иди! Я хочу одна", - мама отвечала тусклым голосом.
"Мама, я побуду у Паньки?" - Маша приблизилась и окликнула сквозь дверь. "Там грязно очень..." - мамин голос изнемог. "Ничего... Я не стану трогать", - Маша обещала.
Войдя, она затворила дверь. Теперь, когда план блестяще увенчался, ей тоже хотелось - одной. Родительские голоса, мешавшиеся с Таткиным счастливым визгом, были невыносимы. На темном деревянном стуле Маша сидела, обдумывая: главная удача в том, что удалось запутать концы. "На хитрую лопасть..." Она сжала кулаки. Хватись библиотечные своих книжек - в самом
худшем случае доберутся до этой квартиры. С удовольствием Маша представила: как в кино. Вот они, милицейский десант, занимают комнаты. Соседи-понятые мнутся в дверях. Книги, расставленные по полкам, летят на пол. Они просматривают неторопливо. Ни одной с их поганым штампом. Десант отступает, принося извинения, потому что разве может им прийти в голову, что чудо уже свершилось: книги превратились в комнату, с которой Маша сорвала печать.
Про Юлия не догадаются - в этом Маша не сомневалась. Слишком сложная цепочка: милиции не по зубам. Кроме того, в качестве главной улики должны фигурировать деньги: от денег она избавилась. Даже, свяжи они деньги с комнатой, упрутся в стену. Капо, оформившая документы, встанет насмерть: действовала строго по закону - вот и весь сказ.
"Как это там?
– Маша вспоминала польский фильм. Нет, не так: "Всё на свободу!"" - одной цепочкой, грамотно соотнеся цели и средства, она освободила и книги, и мамину жизнь. Странность, на которую до сих пор Маша не обращала внимания, заключалась в том, что кражи, собственно говоря, не было: и комната, и книги принадлежали паучьему воинству, а значит, выручив деньги и отдав их капо, она переложила из одного паучьего кармана в другой. Рассуждая формально, сделка не принесла и копеечной прибыли. Это означало, что операция, задуманная и проделанная, шла вразрез с главным законом Маркса: деньги - товар - деньги'. Паучьему государству не подходит. Здесь все по-другому, деньги ни при чем. Товар - деньги - товар: безо всяких штрихов. Маша подумала, еще немного, и деньги исчезнут вовсе. Она вспомнила: именно этим обстоятельством особенно гордилась мадам Сухих, предаваясь мечтам о коммунизме.
"Хватит".
– Маша поднялась решительно. Надо двигаться дальше. "Что же еще?.." - оглядывая комнату, она вспоминала о чем-то важном, что забыла сделать. "Так". Теперь, когда все решилось, надо вынести
"Не понимаю, - она думала, - все-таки - еврей..." Ярость вскипала медленно, поднималась с самого дна. "Нет, - Маша покачала головой, - не дождетесь. Так и будут - в кухонном ведре..." Тревожная мысль пришла в голову: мама забрала песок, похоронила, сделала могилки... Что, если настоящий пепел - не главное? Главное - похоронить.
Давно, еще в школе, к ним в класс приходил ветеран. Рассказывал: случилась путаница. На него прислали похоронку, дескать, ваш сын сгорел в танке, так мать сделала пустую могилку, выбила имя и фамилию, все, как полагается, чтобы косточки упокоились. Так и сказал. После урока, Маша слышала, классная ему выговаривала: чушь, идеализм, незачем - детям! Теперь она думала, что если - правда? Значит, Панька все равно воскреснет, Маша шепнула - оживет. Встанет перед богом, как живая, будет повторять свои гадости - слово в слово. Тем, кто в него верит, бог прощает безоговорочно. Хитрой Паньке ничего не стоит покаяться. Возьмет и отправится в рай. Там, у них, Маша вспомнила, есть и чистилище. Как на войне, ничейная земля. Нет, чистилище у католиков: Панька здесь ни при чем. Маша попыталась представить: вот, она сама - стоит перед Панькиным богом - после смерти. Если найти правильные слова, не может быть, чтобы совсем не прислушался...
"Меня зовут Мария", - она обратилась тихим голосом. В книжках, которые она читала, к нему обращались на ты: Маша попыталась, но не сумела. Стена, завешанная картинками, была холодной. "Неужели вы и вправду думаете, что все дело - в крови?
– она махнула рукой - Вы же слушаете только Паньку. Может, вы просто не знаете, но здесь, у нас, подлая история: тот, кто стоит за Паньку, льет воду на мельницу паука". Прижав ладони к обоям, Маша закрыла глаза . "Выкрест, - она вспомнила слово, - выкрест, возненавидевший соплеменников". Тот, кто слушает Паньку, не понимает других слов. Одну за одной, подцепляя ногтем, Маша выворачивала канцелярские кнопки. Цветные картинки слетали с шелестом, как сухие листья. Стена опустела. У дерева, под которым просят жидовской смерти, больше никому не молиться.
Попирая поверженные картинки, Маша шагала взад и вперед. Теперь победа была полной. Меряя комнату шагами, она видела себя воином, захватившим святилище варваров. Все исторические книги подсказывали: разграбить. Маша огляделась, примериваясь.
За дверцы львиного комода она взялась с упоением: всему, что украли и скопили, одна дорога - в помойку. Она выволакивала вонючие тряпки. Платья, которые Панька оставила, пахли крысиным пометом. Бросая под ноги, Маша добралась до задней стенки. Маленький сверток, лежавший за дальней стопкой, походил на замызганную думочку. Завернутый в грубую холстину, он таился в самом углу. Дрожа алчной воинской радостью, Маша рвала ткань. Золото, брошенное немцами... Под холстиной открылись куски подгнившего ватина. Под ними - сероватая шаль, усеянная прорехами. Ветхий шелк расползся сам.
Фарфоровая кукла, убранная рваными кружевами, лежала в Машиных руках. Кружева выглядели блекло, словно их выкрасили спитым чаем. Мертвые глаза, окруженные слипшимися ресницами, были распахнуты. Надтреснутый зрачок косил в сторону. Трещина, безобразившая глазное яблоко, змеилась вниз по щеке. Сломанные ручки распадались в стороны. На левой, вывернутой наружу, не хватало пальцев. Что-то страшное исходило из этой находки, как будто воин, разграбивший святилище, потревожил чужих богов.
Поднявшись с коленей, Маша перешагнула крысиную кучу и села на стул. Голова кружилась. Металлический привкус стоял во рту. Расправив подол кукольного платья, она положила перед собой. Кукла как кукла, только очень старая. Маша стыдила себя. После революции таких не делали. Конечно, Панька могла приобрести по случаю... Эту версию Маша отмела. Из всей квартиры Панька с Фроськой выбрали комнату для прислуги, значит, барскую куклу купить не могли. Осталась от прежних немцев. "Ну, и ладно..." - отложив в сторону, Маша вернулась к куче. Бумажки, сорванные со стены, шуршали под ногами. Свернув тряпье в один необъятный узел, Маша стянула узлом.