Прерия
Шрифт:
— Что касается страха, молодой воин, то он постыден для бледнолицего не менее, чем для краснокожего. Уеконда учит нас любить жизнь, но так, как мужчины любят свои места для охоты, своих собак, свои карабины, а не с тем обожанием, с каким мать смотрит на своего ребенка. Владыке жизни не придется выкликать меня дважды, когда он назовет мое имя. Я так же готов ответить на его зов сегодня, как и завтра, и когда угодно. Но что значит воин без традиции? Мои же запрещают мне передать твои слова.
Вождь величественно кивнул головой в знак согласия. Чувству доверия, возникшему так внезапно, грозила опасность исчезнуть
— Всякого воина следует судить по его качествам. Я сказал моему сыну, что не могу исполнить его просьбу, но пусть он выслушает, что я могу сделать. Лось не пробежит по прерии скорее, чем пронесут меня эти старые ноги, если поуни даст поручение, которое может передать белый человек.
— Пусть бледнолицый слушает, — проговорил индеец после некоторого колебания. — Он останется здесь, пока сиу не пересчитают скальпов своих убитых воинов. Он подождет, пока они попробуют покрыть головы восемнадцати тетонов кожей одного поуни. Он будет держать глаза широко открытыми, чтобы видеть место, где они похоронят кости воина.
— Все это я могу сделать и сделаю, благородный юноша.
— Он отметит это место, чтобы потом узнать его.
— Нечего бояться, нечего бояться, что я забуду это место, — прервал его старик.
— Потом я знаю, — продолжал молодой индейский воин, — что мой отец пойдет к моему народу. Голова его седа, и слова его не развеятся вместе с дымом. Пусть он пойдет к моей хижине и громко крикнет имя Твердого Сердца. Ни один поуни не останется глухим к этому звуку. Пусть мой отец попросит дать ему жеребца, на котором еще никто не ездил, но который стройнее оленя и быстрее лося.
— Я понимаю тебя, юноша, понимаю, — снова перебил его внимательно прислушивавшийся старик, — то, что ты говоришь, будет сделано, и хорошо сделано, или я мало что смыслю в желаниях умирающего индейца.
— А когда юноши дадут моему отцу узду для этого жеребца, приведет ли он его обходным путём к могиле Твердого Сердца?
— Приведу ли? Конечно, приведу, храбрый юноша, хотя бы зима покрыла эти равнины снегом, и солнце было бы скрыто днем так же, как ночью. Я приведу животное и поставлю его так, чтобы глаза его видели заходящее солнце.
— И мой отец говорит с ним и скажет ему, что господин, который кормил его с тех пор, как он родился, нуждается в нем…
— Сделаю, и это; хотя я буду разговаривать с лошадью не из тщеславной мысли, будто мои слова могут быть поняты, но только удовлетворяя требованиям суеверия индейцев. Гектор, собачка моя, что думаешь ты насчет разговора с лошадью?
— Пусть седобородый поговорит с лошадью на языке поуни, — перебил его молодой пленник, заметив, что старик проговорил последние слова на незнакомом ему языке.
— Воля моего сына будет исполнена. И вот этими самыми старыми руками, которые, как я надеялся, почти покончили с пролитием крови — все равно человека или животного — я убью эту лошадь на твоей могиле!
— Хорошо, — сказал пленник, и выражение удовольствия мелькнуло на его лице. — Твердое Сердце поедет на своей лошади в благословенные поля и явится
Внезапная, поразительная перемена в выражении лица индейца заставила Траппера взглянуть в другую сторону. Он увидел, что совещание сиу кончилось, и Матори в сопровождении одного или двух из главных воинов решительными шагами приближается к намеченной им жертве.
Глава XXII
На расстоянии футов двадцати от пленников тетоны остановились и предводитель их дал знак старику приблизиться. Траппер повиновался, обменявшись с молодым поуни выразительным взглядом, еще раз подтверждавшим — как и понял пленник, — что старик не забудет своего обещания. Как только он подошел достаточно близко, Матори вытянул руку, положил ее на плечо внимательно наблюдавшего за ним старика и смотрел на него с минуту взглядом, как бы стремившимся проникнуть в самые отдаленные утолки его затаенных мыслей.
— У бледнолицых всегда два языка? — спросил он, убедившись, как всегда, что предмет его наблюдений так же мало смущен его неудовольствием в данную минуту, как и предчувствиями чего-либо ужасного в будущем.
— Честность глубоко скрыта в человеке.
— Это так. Но пусть мой отец выслушает меня. У Матори один язык; у Седой Головы много. Может быть, все они прямы, и между ними нет ни одного раздвоенного. Сиу — не больше, как сиу, ну, а бледнолицый — все! Он может говорить и с поуни, и с конзами, и с омагаусами, может говорить и со своим народом. Седая Голова поступил дурно. Он сказал одно, а думал другое. Он смотрел глазами вперед а умом назад. Он слишком заездил лошадь сиу. Он был другом поуни и врагом моего народа.
— Тетон, я твой пленник. Хотя мои слова — слова белого человека, но ты не услышишь в них жалоб. Поступай, как желаешь.
— Нет, Матори не сделает белых волос красными. Отец мой свободен. Прерия открыта со всех сторон. Но прежде чем Седая Голова повернется спиной к сиу, пусть он хорошенько посмотрит на них, чтобы он мог сказать своему вождю, как может быть велик дакот.
— Я не спешу идти своим путем. Ты видишь мужа с седой головой, а не женщину, тетон. Я не стану бежать изо всех сил, чтобы рассказать народам прерии о том, что делают сиу.
— Хорошо. Мой отец курил трубки с вождями на многих совещаниях, — сказал Матори. Он считал, что сделал достаточно, чтобы приобрести расположение старика, и спешил перейти к главному пункту своей речи. — Матори будет говорить с помощью языка своего дорогого друга и отца. Всякий молодой бледнолицый станет слушать, когда старый человек из его народа откроет рот. Ступай. Мой отец сделает слова бедного индейца пригодными для ушей белого.
— Говори громко! — сказал Траппер, который легко понял метафорические образы, означавшие, что тетон желает, чтобы его слова были переведены на английский язык. — Говори, мои молодые люди слушают, капитан, и вы тоже, друг — охотник за пчелами, приготовьтесь встретить все их дьявольские проделки мужественно, как и подобает белым воинам. Если почувствуете, что готовы поддаться угрозам, обратите свои взгляды на благородного поуни, время которого отмерено рукой, такой же жадной, как рука торговца в городах. Однако взгляда на этого юношу будет достаточно, чтобы поддержать вашу решимость.