Преодоление
Шрифт:
Тысячи проработанных с инструктором и заученных "если" и сотни выполненных полетов дали Сохатому такой запас летных навыков, приспособленности и стойкости, что позволили прорваться сквозь молнию испуга и, еще не осмыслив в деталях случившегося, принять правильное решение. Иван отдал от себя штурвал, принуждая этим самолет опустить нос.
"Послушается ли?…"
Послушался! Нос пошел вниз. Иван не увидел это, только почувствовал: привязные ремни ухватили его за плечи, вновь приковывая к пилотскому сиденью. Через мгновение Сохатый явственно увидел: нос идет вниз.
"Что
Нижняя часть штурманской кабины начала приближаться к линии горизонта. Сохатый тянет штурвал на себя, а нос опускается ниже. Иван понял: эффективности рулей не хватает, чтобы погасить инерцию.
"Эх, была не была! Одна осталась надежда - двигатели… Моторам форсаж! Может, вытянете меня из могилы?"
Штурвал - полностью на себя. Моторы ревут что есть мочи. А нос самолета все наклоняется к земле.
"Если не ударюсь носом…, Пусть колеса примут на себя удар, тогда все будет почти нормально… Секунды, доли секунд… Какие они длинные и мучительные!"
Кабина штурмана замерла на прицельной линии к земле. Миг, только один миг равенства жизни и смерти… Наконец кабина пошла вверх. Фюзеляж, как перекладина- аптекарских весов, перекосился в сторону жизни.
Теперь только бы успеть парировать штурвалом задир машины вверх, вернуть самолет в горизонтальное положение…
Штурвал снова от себя. Сколько? На ощупь… Получилось! Подумав о чем-то своем, машинном, Эр начал неторопливо набирать скорость. Теперь можно дать моторам отдохнуть…
"Спасибо, моторчики, вытянули, выручили! И тебе, Эрушка, низкий поклон за послушание. Пойдем в зону выполнять задание. Делать виражи будем. Успокоимся и разберемся, что к чему и откуда…"
Брызги бензина продолжали летать в завихрениях воздуха, заполняя кабину смрадом, Иван потрогал себя: весь мокрый.
"Откуда? Бензин от кабины далеко, а здесь только бачок для заливки моторов перед запуском. Наверное, из него".
Так и оказалось: виной всему был заливной бачок. Безобидный трехлитровый резервуарчик с плунжерным насосом заливки и двумя трубками, по которым бензин зашприцовывался в цилиндры. Из-за приборной доски торчала оборвавшаяся от вибрации заливная магистраль. Для устранения неисправности на земле и заполнения бачка новым бензином нужно затратить не более тридцати - пятидесяти минут, и самолет вновь будет исправен, очередной курсант уйдет на нем в небо. На других же самолетах техники осмотрят эти трубки и доложат своим командирам: "У нас все нормально. Можно летать".
После посадки, зарулив Р-б на заправочную и выключив моторы, Иван не торопился вылезать из кабины. Ему хотелось побыть одному, посидеть в тишине. Он не чувствовал обиды на самолет за столь суровый экзамен. Наоборот, ему показалось, что они стали лучше понимать друг друга.
Наконец он услышал, что его зовут:
– Сохатый! Ты там живой? А ну вылазь из кабины и спускайся сюда!
Голос Калашникова был строгим,
Прежде чем уйти из кабины, Иван погладил рукой широкую спину фюзеляжа, но не ощутил под ладонью железа. Ему показалось, что пальцы ощупывают не гофры обшивки, а человеческие морщины - следы долгой и трудной жизни. Дюраль на солнце согрелся, и его теплота была словно бы человеческой. А перегоревшая на солнце и ветру масляная краска шелушилась и свертывалась в маленькие чешуйки, как кожа от чрезмерного загара.
– Будь здоров, Эр! Неплохо мы с тобой сработали, теперь и отдохнуть можно.
Взволнованный встречей с юностью, Сохатый старается подольше побыть в далеком и чудесном времени, надеясь вспомнить еще что-то забытое, способное оказаться и теперь очень важным. Но вскоре память перебрасывает его в другую пору. Он видит себя уже командиром полка, выполняющим очередной учебный полет.
…Темно, ветрено, снежно.
Не торопясь, подрулил Сохатый свой реактивный бомбардировщик к старту. Как обычно, перепроверил в третий раз работу всего кабинного хозяйства, убедился в готовности экипажа и запросил у руководителя полетов разрешение занять взлетную полосу.
Взлет вначале ничем не отличался от сотен других и не вызывал у Сохатого никаких волнений, требуя лишь обычной сосредоточенной внимательности. Машина послушно набирала необходимые ей километры скорости, а он смотрел на все быстрее мелькающие по бокам ограничительные огни и готовился к подъему в небо. Но спокойную рабочую обстановку нарушил тревожный голос штурмана:
– Командир, указатель скорости не работает! По времени разбега прибор должен показывать сто двадцать - сто пятьдесят километров, а стрелка на нуле.
Сохатый скосил взгляд на прибор и увидел злополучную стрелку, застывшую в вертикальной неподвижности. Тело его враз облило жаром. Мгновенно мелькнула мысль: "Прекратить взлет!" И с этим намерением он вновь посмотрел через лобовое стекло вперед…
Прекращать взлет было уже поздно.
– Донцов, взлетаем! Если сейчас убрать двигатели, то на заснеженной полосе машину не удержать. В овраге будем.
– С этими словами Сохатый оторвал самолет от земли и перевел его в набор высоты.
– Обнаруженный своевременно отказ прибора не столь опасен. А вам, товарищ подполковник, в голосе слышался сарказм, - штурману полка, если я не ошибаюсь, в такую погоду, когда возможно обледенение, надлежит своевременно включать электрообогрев приемника воздушного давления.
– Товарищ полковник, - Донцов уловил тон командира и тоже перешел на официальный язык, - обогрев ПВД включен еще на выруливании, сразу, как только техник снял чехол с трубки.
– Проверить предохранитель надо. Займитесь этим! А с аппаратом тяжелее воздуха я один справлюсь.
Сохатый не стал убирать шасси: уходить с круга аэродрома без прибора скорости на полигон за сотни километров было бы безрассудством, а работу, которая бы только усложнила полет переменными скоростями, делать не захотелось.