Прелюдия
Шрифт:
— Очень рад видеть вас, Николай Ильич и Михаил Леонтьевич, рядом с вашими вертолётами.
Мы с Камовым удивлённо переглянулись: название «вертолёт» придумали Николай Ильич и Николай Кириллович Скржинский, но оно так и не прижилось, даже в советской технической литературе чаще употребляется французское слово геликоптер. А работы над подобными машинами ведётся в рамках экспериментов. Но не в СССР, где разработчик серии экспериментальных машин ЦАГИ-1ЭА — ЦАГИ-5ЭА и их бессменный пилот Алексей Михайлович Черёмухин сейчас находится в заключении. Мы же с Камовым разработкой геликоптеров-вертолётов не занимаемся. Кроме того, машины
— Не удивляйтесь, товарищи. Оба вертолёта, Ми-2, «Миль-второй», и Ка-25, «Камов-двадцать пять», совершили первый полёт в 1961 году. Но как получилось, что они оказались в 1939 году, спрашивать меня не нужно. Просто примите это как должное: эти машины являются вашими творениями, но разработанными в будущем. И вам предстоит сделать так, чтобы они появились на свет как можно быстрее. Пусть немного иными, чем эти образцы, поскольку в Советском Союзе ещё нет двигателей, которые в них установлены, и производство которых будет запущено ещё нескоро, нет многих приборов, используемых здесь, но эта техника, адаптированная к современным техническим возможностям, должна взлететь, как можно скорее. Вся техническая документация по обеим машинам будет вам передана в ближайшее время. Как и технические характеристики двигателей, которыми предлагается заменить установленные сейчас на них моторы.
Даже несмотря на то, что это говорил серьёзный человек из очень серьёзной организации, меня не покидало ощущение некой грандиозной мистификации. Особенно — после слов о том, что эта техника из времени, от которого нас отделяет более двадцати лет. А после более подробного знакомства с конкретными экземплярами оказалось, что даже ещё больше.
Тем не менее, обе машины летали! И летали куда более уверенно, чем экспериментальные машины Черёмухина. В чём и я, и Николай Ильич убедились не только с земли, но и «прокатившись» в качестве пассажиров.
Как пояснили лётчики, управлявшие машинами, аппарат принципиально отличаются схемой компенсации реактивного момента (пресловутый закон Ньютона «сила действия равна силе противодействия»), возникающего при вращении несущего винта двигателями. В «моей» машине используется дополнительный винт, установленный в хвосте вертолёта. За счёт изменения параметров его отдачи аппарат имел просто удивительную манёвренность. Да и вообще мог летать буквально в любую сторону: вперёд, назад, боком. В «камовской» реактивный момент компенсируется вращением каждого из несущих винтов в свою сторону: нижний — по часовой стрелке (если смотреть сверху), а верхний — против часовой стрелки. У обоих вариантов имеются свои плюсы и минусы, и, как объяснил старший майор Бабушкин, нам с Николаем Ильичом следует выбрать именно ту схему, ту машину, запуск которой в производство потребует меньше затрат. Конструкторских, сырьевых, трудовых, производственных.
— А двигатель? — напомнил Камов.
— Двигатель, можно сказать, имеется, — кивнул Бабушкин. — Сейчас Аркадий Дмитриевич Швецов занимается доводкой новой модификации мотора М-62, у которого ресурс будет повышен до 1000 часов. Вот их-то пока и придётся ставить на ту машину, которую вы выберете. Решение правительства о перепрофилировании возглавляемого вами завода на выпуск вертолётов вместо
Фрагмент 18
35
Владимир Михайлович Бабушкин, 30 августа 1939 года
Ясное дело, Серёжа Кобелев сразу не поверил, что он уже не в 1994 году. И даже пытался мне грозить тем, что меня и людей, которые «взяли» его и высланных для проведения «маски-шоу» в нашем офисе на полигоне, посадят за то, что мы оказали сопротивление законных действий властей и даже захватили «в заложники» представителя ФСК, «прокурорского» и сотрудников милиции. А «прокурорский» и вовсе грозился «пришить» мне и Туманяну создание незаконного вооружённого формирования и даже «вооружённый мятеж».
Да только, когда мы всю эту ораву пешочком отконвоировали в военный городок Троицко-Магнитогроского полка, и они собственными глазами убедились в отсутствии в нём панельных пяти- и девятиэтажек, поглазели на время от времени снующие по пыльной дороге «полуторки» и «трёхтонки», вдоволь налюбовались на красноармейцев и красных командиров в форме с петлицами, собственными ушами услышали «чух-чух-чух» паровозов по Транссибу, кажется, начало доходить, что им сказали правду про 1939 год. Да и поначалу ерепенившиеся менты попритихли.
Развлечение, конечно, было не только для них, но и для аборигенов, впервые увидевших серый ментовской камуфляж и российские флаги на шевронах. Что сразу же вызвало у многих открытую неприязнь: «беляков в плен взяли».
Рядовых бойцов ОМОНа тут же определили на гарнизонную гауптвахту, а их командира в звании капитана и «прокурорского» с Кобелевым отвели в штаб полка, где мне был выделен отдельный кабинет. Пока достраивалось здание штаба «Особого учебного центра», куда потом переселятся командиры этого учреждения, формируемого ударными темпами.
— Ну, что, Сергей Маратович, убедились в том, что вы не в 1994-м, а в 1939-м году? — начал я разговор в присутствии личного представителя Берии старшего лейтенанта госбезопасности Воскобойникова. — Я, конечно, извиняюсь перед вами всеми за то, что вы, в отличие от других, оказались в этом времени помимо своей воли, но уже ничего не изменишь. Вы нам просто не оставили возможности поступить иначе.
— Что значит «не изменишь»? — недовольно буркнул полковник.
— А то и значит, что оборудование, при помощи которого и мы, и вы тут оказались, взорвано, и возвращение в 1994 год теперь невозможно. По крайней мере, в течение ближайших нескольких десятков лет.
— Вы думаете, его невозможно создать заново? Как я понимаю, его создавал Туманян, а направления исследований, которые он вёл до выхода на пенсию, НАМ хорошо известны, — намекнул он на Контору.
— Не все. Тот эксперимент, который подсказал ему возможность такого перехода из одного времени в другое, он объявил неудачным, все расчёты уничтожил, и вёл последующие эксперименты уже вне вашего поля зрения. Чтобы восстановить весь ход его работы, придётся потратить добрый десяток лет. И даже если кому-то удастся заново вычислить те коэффициенты, что вычислил он, то дальнейшие опыты будут бесплодными: межвременной канал доживал последние недели и закрылся бы даже без взрыва оборудования. Хотя, конечно, мы бы его всё равно вам не оставили: вы же разработки Туманяна всё равно американцам за бесценок продадите.