Прелесть
Шрифт:
Взял лампу, подошел к камину. Поднял лампу повыше, чтобы свет падал на портрет, и подумал: интересно, улыбнется ли она сегодня? Он был почти уверен, что улыбнется, ведь она всегда готова была одарить его едва заметной улыбкой – в те моменты, когда он нуждался в этом больше всего.
Поначалу он не понял, улыбается ли она или нет. А потом убедился, что улыбается. Стоял и смотрел на ее улыбку.
В последнее время он часто с ней разговаривал, поскольку помнил, что она всегда готова была выслушать, помнил, как рассказывал ей о своих победах и поражениях… Хотя, если призадуматься, побед насчитывалось совсем немного.
Но
«Возьмись за ум, – отчитывал он себя, – твоя жизнь тебя вполне устраивает, ведь есть где укрыться, есть где скоротать остаток дней в безопасности и комфорте». Он всей душой желал в это поверить.
Но его донимал назойливый голос: «Ты не справился со своей задачей, причем преднамеренно; ты зажмурился и провалил дело своей жизни, потому что вечно оглядывался назад. Настоящий историк живет не только прошлым. Настоящий историк обязан пользоваться знаниями о прошлом, чтобы понимать настоящее; обязан разбираться и в прошлом, и в настоящем, чтобы предвидеть будущее».
«Но я не хочу предвидеть будущее», – упрямился доктор наук Амброуз Уилсон.
И назойливый голос сердито спрашивал: «А что еще стоит предвидеть, если не будущее?»
Эмби молча стоял с лампой над головой и смотрел на портрет, почти ожидая, что тот заговорит с ним, что подаст какой-нибудь знак.
Но знака не было. Ясное дело, никакого знака и быть не может, ибо перед ним всего лишь изображение женщины, умершей тридцать лет назад. Кажущаяся близость, яркие воспоминания, улыбка на ее губах существуют только в его воображении, но не в прямоугольнике полотна, покрытого умелыми мазками, – старинного полотна с иллюзией любимого лица.
Он опустил лампу и вернулся в кресло.
«Столько всего надо сказать, – думал он, – а сказать-то и некому – хотя дом, наверное, выслушает, если заговорить с ним, как со старым другом. Дом и правда мне друг, – думал Эмби. – С тех пор как ее не стало, здесь бывало одиноко, но и вполовину не так одиноко, как за пределами этих стен, так как в доме осталась частица ее души».
Здесь ему ничего не грозит, в этом стареньком доме он в безопасности – как и в покинутом городе с опустевшими зданиями; ему уютно в этом городе, что превращается в пустыню; в городе, где резвятся белки и кролики; в городе пестром и ароматном в пору цветения одичавшей сирени и отбившихся от рук нарциссов; в городе, где бродят скваттеры, где они добывают дичь на запущенных лужайках и обшаривают ветхие строения, в надежде найти барахло на продажу.
Какая же они странные, думал он, эти понятия, на которых зиждется культура; какие же причудливые стандарты социального одобрения порождает всякое общество!
Лет сорок назад начался культурный раскол. Все произошло не сразу, но достаточно быстро, чтобы историки сочли это событие не постепенным, а внезапным.
Дело было в Год кризиса, вспоминал он, – в год, когда сама земля пульсировала от страха, а люди без сна лежали в своих постелях, напряженно прислушиваясь, не взорвется ли бомба, и понимая при этом, что если она взорвется, то никто ничего не услышит.
Все началось со страха, думал он. И когда же – и чем – все это закончится?
Он
4
– Ну, док, это вещь. – Джейк вскочил и снова обошел вокруг трейлера. – Да, сэр, вещь что надо, точно вам говорю. Разрази меня гром, если я когда-нибудь видел кибитку получше этой. – В подтверждение своих слов он хлопнул по трейлеру ладонью. – А я их столько повидал, что и не выговоришь.
– Не исключаю, что нам предстоит много ездить, – сказал ему Эмби. – Так что автомобиль нужен надежный. Насколько я понимаю, дороги сейчас не те, что прежде. Кочуны крайне неохотно платят дорожную пошлину, и у правительства не хватает денег, чтобы латать выбоины.
– Много ездить? Это вряд ли, – с уверенностью заявил Джейк. – Только и надо, что оглядеться по сторонам. Сразу сообразим, куда податься. Оно ж ясно, что моргнуть не успеете, как найдется подходящий лагерь, а там лишние руки ой как нужны. – Он подошел к трейлеру, заметил грязное пятнышко, старательно стер его рукавом заношенной рубахи, и поверхность заблестела как новенькая. – Мы, док, после разговора с вами даже уснуть не сподобились. Мирт – так она вообще ничего понять не может, все спрашивает: «Чего это док нас с собой позвал? Мы ведь ему никто, соседи просто».
– Староват я, – объяснил Эмби, – пускаться в такие приключения в одиночку. Надо, чтобы рядом были люди. Помогали с хозяйством, с машиной. А ты давно уже мечтаешь о кочевой жизни.
– Ваша правда, док, – признал Джейк. – Правдивее этой правды вы в жизни не говорили. Так мечтаю, что аж пыль дорожная на зубах скрипит; а ежели так посудить, то и остальные домашние одного со мною мнения. Вы бы видели, как они собираются. Стены ходуном ходят! Мирт прямо сама не своя. Главное, док, в дом сейчас не соваться. Подождать надобно, пока она чуток в себя придет.
– Мне, наверное, тоже пора вещи собирать, – опомнился Эмби. – Хотя собирать особенно нечего. Почти все останется здесь.
Но не пошевелился. Боялся заглядывать правде в глаза.
Непросто бросить домашний очаг, хотя это устаревшее понятие. Выражение «домашний очаг» осталось в минувшей эпохе, его теперь можно услышать только от стариков вроде Эмби, когда те ворчат, что раньше трава была зеленее. «Домашний очаг» был символом статичной культуры – как оказалось, непригодной для выживания. Остаться на месте, пустить корни, обрасти вещами, традициями, привязанностями – это теперь смерти подобно. Чтобы сохранить жизнь и свободу, надо быть мобильным, ничем не обремененным, готовым к немедленному бегству.
«Виток спирали, – думал Эмби. – Вот мы и оказались на новом витке исторической спирали – от племени к городу, а теперь снова к племени».
Джейк отошел от трейлера и уселся рядом с Эмби:
– Скажите-ка, док, только честно: зачем вы это затеяли? Не подумайте, что я не рад, ведь без вас я ни в жизнь не высвободился бы из этой мышеловки. Но у меня в голове не укладывается, что вы вот так запросто решили пуститься во все тяжкие. Ведь вы немолодой человек, и…
– Знаю, – перебил его Эмби. – Может, причина именно в этом. Мне осталось всего ничего, и я хочу найти этому остатку самое достойное применение.