Предупреждение Эмблера

Ладлэм Роберт

– Мне достаточно и того, что видят все, – с улыбкой сказал Эмблер, привлекая ее к себе.

Их пальцы переплелись.

– Знаешь, дети иногда говорят: «Я знаю, что ты знаешь, что я знаю…» – Губы ее растянулись в улыбке, как будто его улыбка передалась ей. – Расскажи, что ты знаешь обо мне.

– Думаю, ты очень тонкая, чувственная и впечатлительная.

– И все? Мог бы вытянуть и побольше, – усмехнулась она.

– В детстве ты отличалась от других детей. Может быть, держалась чуть в стороне. Не чуралась других, но ты, наверно, могла видеть то, что не замечали другие. Ты и в себе такое находила.

Лорел уже не улыбалась – словно зачарованная, смотрела она на него.

– Ты

заботливая, честная, но и закрытая. Ты редко позволяешь людям заглянуть в тебя, узнать настоящую Лорел Холланд. А когда ты все же впускаешь кого-то, то уже навсегда. Ты верна такому человеку. Ты трудно сходишься с людьми, но если сходишься, то для настоящей, а не показной дружбы. Иногда ты жалеешь, что не умеешь строить другие отношения, менее прочные, такие, которые легко создавать и легко прекращать. – Эмблер помолчал. – Ну как? Не промахнулся?

Она молча покачала головой.

– Ты доверчива и надежна. Не святая – можешь быть эгоистичной, можешь проявлять характер, иногда даже обижать близких. Но в серьезном деле на тебя можно положиться. Ты понимаешь, как важно быть хорошим другом. Для тебя важно, чтобы другие думали, что ты всегда контролируешь себя, но порой это только видимость. Ты приучила себя оставаться спокойной и контролировать ситуацию, а значит, приучилась контролировать себя. У тебя сильная воля.

Она моргнула, но ничего не сказала.

– В прошлом случалось, что ты была слишком искренней в своих чувствах, – продолжал Эмблер. – В такие моменты ты проявляла свою суть, обнажала душу. Из-за этого ты порой бываешь немного осторожной, даже зажатой.

Лорел глубоко вздохнула.

– Есть еще кое-что, чего ты не заметил, а может быть, счел невежливым упомянуть, – тихо сказала она. Голос ее дрогнул. Он увидел, как расширились ее зрачки.

– Не все нужно облекать в слова, – прошептал Эмблер и обнял ее, крепко и нежно. Он знал, то, что переполняет и согревает его, переполняет и согревает и ее.

Потом, когда они опять лежали под сбившимися простынями, липкие от пота и счастливые, Лорел заговорила, глядя в потолок.

– Мой отец воевал во Вьетнаме. – Голос ее звучал глухо, как будто доносился издалека. – Он был хороший человек, но что-то в нем сломалось. Примерно так же, как и в моем муже. Ты еще подумаешь, что меня тянет к определенному типу, но это вряд ли. Просто такая мне выпала судьба.

– Он бил твою мать?

– Никогда. Никогда. Знал, что потеряет ее навсегда, если хотя бы раз поднимет на нее руку. Иногда говорят о неконтролируемых вспышках гнева. В действительности такие случаи крайне редки. Прилив накатывает на берег, но дальше защитной линии, дальше мешков с песком вода не идет. У большинства людей есть такие мешки. То, что не скажешь, то, что не сделаешь. Отец вырос на молочной ферме, и будь у него возможность выбирать, он бы и меня предпочел видеть с подойником в руке. Но семью надо было как-то содержать. Некоторые экономические реальности просто не обойдешь. Так что я выросла в Вирджинии, неподалеку от Норфолка. Он работал на заводе электронного оборудования, а мама в приемной в больнице.

– Оттуда у тебя и тяга к медицине.

– По крайней мере, в ту сторону. – Лорел на секунду закрыла глаза. – Местечко, где я росла, было так себе, но школа там хорошая. Отличные программы по искусству. Родители думали, что мне будет интересно. Мама всегда заботилась обо мне, направляла, нацеливала. Может быть, даже слишком обо мне пеклась. И об отце тоже. Считала, что он мог бы добиться большего. Постоянно говорила, что ему нужно пойти к начальству, попросить повышения. А потом однажды разговорилась с кем-то, кто работал с ним на заводе – это случилось

на каком-то празднике в школе, – насколько я знаю, ей дали понять, что его держат там только из жалости, из-за того, что он служил во Вьетнаме. Так что о повышении не могло быть и речи. После того случая мама немного изменилась. Сначала загрустила, а потом решила взять инициативу на себя. То есть на него как бы махнула рукой.

– И у нее осталась только ты.

– Единственная надежда? – Она горько усмехнулась. – Да. А когда я получила первый в своей жизни «Оскар» и поблагодарила ее перед миллионами телезрителей… в общем, ее мечты сбылись.

– Она умерла? – мягко спросил Эмблер. – Они оба умерли?

– Думаю, она никогда в жизни не испытывала такой гордости, как в тот день, когда увидела меня в роли Марии в школьной постановке «Вестсайдской истории». – Эмблер, даже не глядя на Лорел, знал, что в глазах у нее выступили слезы. – Я и сейчас слышу, как отец свистел и стучал ногами, когда опустили занавес. Они поехали домой, и вот тогда это случилось.

– Можешь не рассказывать, Лорел.

Слезы уже катились по ее щекам и капали на подушку.

– В одном месте, на перекрестке, дорога обледенела, а перед ними шел мусоровоз. Водитель притормозил, а отец не заметил. Он уже выпил пару бутылок «Миллера», и они оба были счастливы, так веселы, что за дорогой и не следили. Ехали на папином рабочем грузовике, и в кузове лежали ящики с оборудованием. Когда они врезались в мусоровоз, все эти ящики полетели вперед. Их просто раздавило. Пару дней лежали в коме в больнице, а потом умерли оба, почти одновременно.

Она зажмурилась, сдерживая слезы.

– Может быть, это меня и изменило. А может быть, и нет. Но оно стало частью меня, понимаешь? Как капля диоксина в водозаборе.

Эмблер знал, время лечит, но есть раны, которые так никогда и не заживают окончательно. Знал он и то, почему ей так важно было рассказать ему обо всем. Она отчаянно хотела, чтобы он не только знал, какая она, но и как стала такой. Ей нужно было поделиться с ним своей сущностью. Тем, что складывалось из сотен тысяч мозаичных плиток, из сотен тысяч случаев и воспоминаний, но при всем том оставалось единым целым, тем, что не ставилось под сомнение и не могло распасться на части, – ею самой.

Он ощутил в себе что-то, что далеко не сразу распознал как зависть.

Пекин

Возможно ли, укрывшись от опасности, не чувствовать себя взаперти, не страдать от изоляции? Для Председателя Лю Аня этот вопрос был чем-то вроде коана [8] . Город в городе, каким был Императорский дворец, часто казался ему отрезанным от мира. Подобно пребывавшему в ссылке императору Гуансюю, Председатель не раз спрашивал себя, а не заточен ли он в позолоченную или, по крайней мере, лакированную клетку. И все же было бы эгоистично не принять хотя бы элементарные меры предосторожности: ставки слишком велики, гораздо выше, чем его жизнь. Как же быть? Согласиться с теми, кто предлагает отказаться от поездок за границу? Воздержаться от запланированного выступления на Всемирном экономическом форуме в Давосе? Никогда. Прислушавшись к голосу страха, он собьется с ритма, потеряет инициативу, необходимую для проведения реформ. Председатель посмотрел в окно. Зимой оба искусственных моря, Северное и Южное, выглядели застывшими, сонными, как глаза убитого великана. Лю Ань поежился, словно ощутив зловещий пульс истории.

8

Коан – в буддийской философии парадоксальное утверждение или вопрос.