Предупреждение Эмблера
Шрифт:
Толпа откликнулась смехом и аплодисментами.
– Народ Тайваня – весь китайский народ – ожидает прекрасное будущее. Но только если мы выберем это будущее. Если сами его создадим. Так давайте выбирать, руководствуясь разумом. Большой Китай меняется. Неужели же мы останемся на месте? – Он уже стоял в футе или двух от темного деревянного подиума. В шаге от смерти. Таркин почувствовал, как застучало сердце. Каждый нерв его тела говорил, что операцию нужно отменить. Что где-то произошла ошибка. Что они выбрали неверную цель. Ван Чан Люн не был их врагом.
Держа руки перед
– Видите? Простое противостояние ведет к неподвижности. К параличу. Такими ли должны быть отношения с нашими братьями и сестрами за проливом? – Он переплел пальцы, иллюстрируя свое представление о совместимости суверенитета с региональной интеграцией. – В сотрудничестве, в совместности обретем мы силы. Через интеграцию восстановим единство.
В мини-микрофоне, спрятанном в ухе Таркина, щелкнуло.
– Тебе видно лучше, но, по-моему, цель на позиции, а? Жду твоего сигнала.
Таркин не ответил. Он знал, что момент наступил, что пора активировать детонатор, но инстинкт был против, инстинкт сопротивлялся, не позволял отдать приказ. Стоя в многотысячной толпе одетых в белые рубашки с неизменными белыми футболками под ними тайваньцев, он пытался обнаружить хотя бы малейший признак того, что досье не лжет, и не находил ничего. Ничего.
В ухе снова затрещало, как будто там сидел кузнечик.
– Таркин, ты не уснул? Очнись. Я собираюсь…
– Нет, – прошептал он в микрофон, спрятанный в лацкане пиджака. – Нет.
Но взрывотехник уже был по горло сыт затянувшимся ожиданием. В его голосе Таркин различил нотки цинизма, свойственного едва ли каждому, кто задержался на оперативной работе чуть больше положенного.
– Раз, два, три – беги, кролик, беги.
Взрыв прозвучал тише, чем можно было ожидать. Как будто лопнул надутый бумажный пакет. Изнутри деревянный подиум был укреплен стальными пластинами, чтобы свести к минимуму поражающий эффект и одновременно направить всю силу взрывной волны на человека, стоящего за подиумом.
Дальнейшее развернулось перед Таркином, как сцена из фильма, снятая в замедленном режиме. Ван Чан Люн, надежда миллионов тайваньцев – ждущих реформ горожан и простых крестьян, студентов и лавочников, – на мгновение замер, затем упал на помост с разорванным животом, из которого уже выползали внутренности. Обожженные, почерневшие остатки подиума лежали слева от него, и над ними поднималась струйка дыма.
Несколько секунд распростертое тело оставалось неподвижным. А потом Таркин увидел, как тайванец приподнял голову и посмотрел на застывшую в ужасе толпу. Произошедшее затем поразило и изменило Таркина: взгляд умирающего сместился и остановился на нем.
День был жаркий и влажный, и Таркин вдруг почувствовал, как пробило его холодным потом. В этот же миг он понял, что эпизод останется с ним навсегда, что глаза Ван Чан Люна будут преследовать его вечно.
Он прибыл на Тайвань, чтобы убить человека, и человек этот, как и было предусмотрено планом операции, был убит. Человек, который, сверхъестественным образом дотянувшись до него взглядом, разделил с
Даже сейчас лицо его не выражало ни ненависти, ни злобы. Только растерянность и печаль. Это было лицо мудрого идеалиста, сознающего, что умирает, но не понимающего почему.
И Таркин тоже не знал: почему?
Толпа очнулась, всколыхнулась, загудела, заволновалась, и среди всего этого невообразимого шума он разобрал голос птицы. Таркин оторвал взгляд от жуткой картины и увидел перед собой пальму с громко щебечущей иволгой.
Он шевельнулся, вдохнул застоявшийся воздух давно не проветривавшейся комнаты и вспомнил, что находится в мотеле. Открыл глаза. Трели не смолкали.
Звонил телефон. Тот самый, который он забрал у убитого возле озера оперативника.
Таркин нажал кнопку включения и поднес трубку к уху.
– Таркин, – приветствовал его добродушный мужской голос.
– Кто это? – настороженно спросил он.
– Я контролер Осириса.
– Не самая убедительная рекомендация.
– Да уж, знаю. Мы очень озабочены случившимся. Такое нарушение режима секретности.
– Нарушение режима – это когда кто-то вскрывает вашу почту. Когда же убивают оперативника, это кое-что посерьезнее.
– Чертовски верно. У нас уже есть кое-какие соображения по поводу случившегося. Поэтому вы нам и нужны. И немедленно.
– Я понятия не имею, кто вы, черт возьми, такой. Утверждаете, что Осирис работал на вас. А насколько я могу судить, на вас работает тот, кто его застрелил.
– Таркин, послушайте меня. Осирис был нашим ценнейшим агентом. Мы все скорбим по нему. Для меня лично его смерть огромная утрата.
– И вы хотите, чтобы я поверил вам на слово.
– Да, хочу. Мне известно о ваших способностях.
Эмблер молчал. Незнакомец – так же, как Аркадий и Осирис, – знал о его способности распознавать обман. Искренность, напомнил он себе, еще не гарантия правды. Тот, кто вышел на контакт, сам может быть жертвой обмана. С другой стороны, у него не было иного выбора, как только принять предложенную игру. Чем больше он узнает об организации, тем больше шансов докопаться до правды, понять, что случилось с ним самим и кто он такой на самом деле.
Одно лишь гвоздем сидело в мозгу. За время карьеры Эмблеру приходилось принимать участие в так называемых пошаговых операциях: одна информация вела к другой, степень важности каждой последующей детали была выше, чем предыдущей, и весь расчет состоял в том, чтобы привлечь и заманить противника в ловушку. Успех операции зависел в первую очередь от того, насколько достоверной представлялась передаваемая по цепочке информация; чем опытнее противник, тем убедительнее она должна выглядеть. Главная сложность заключалась в умении преодолеть барьер осторожности; искусный и искушенный игрок нередко пользовался услугами посредников, выходивших на контакт с заранее подготовленными и требующими незамедлительного ответа вопросами. Не все ответы обязательно должны были быть правильными – это могло вызвать подозрение, – но они должны были соответствовать определенной схеме. Один неверный шаг, и дверь захлопывалась.