Предсказание

Дюма-отец Александр

— О Боже! — воскликнул герцог, хохоча во все горло. — На каком языке говорит ваш знакомый, принц?

— Знающие люди утверждают, что это наречие — смесь ирокезского и готтентотского. Тем не менее, столь невнятным способом он сообщил нам нечто лестное.

— А именно?

— Что мы имеем право бить ему окна.

— Ах, черт возьми! Это заслуживает благодарности.

И тут он обратился к Балтазару:

— Друг мой, при дворе прошел слух, будто вы сегодня вечером женились и что жена у вас красивая. Так что мы специально отправились из Лувра, чтобы поздравить вас с этим.

— И

сообщить вам, мой дорогой Балтазар, что небо насылает холода, а такая погода полезна для произрастания плодов земных.

— Зато, напротив, сердце его величества переполнено жаром и пылом, а это полезно для маршала Сент-Андре.

— Я не понимаю.

— Неважно! Просто повторяйте слово в слово то, что сейчас вам передали, дорогой мой Балтазар. Прочие поймут и уяснят себе, что за этим стоит. Передайте приветы и поздравления супруге.

И молодые люди проследовали дальше по Монетной улице, давясь от смеха и слыша, как кряхтит и покашливает хозяин гостиницы «Черная корова», поскольку он может крепко затворить окно, но не в состоянии сразу вставить разбитые стекла.

XVI. «ОБИРАЮЩИЕ ДО НИТКИ» И «БЕРУЩИЕ ПО СПРАВЕДЛИВОСТИ»

Молодые люди, все еще смеясь, прошли всю Монетную улицу и добрались до улицы Бетизи.

Завернув за угол, они, как им показалось, услышали со стороны особняка Колиньи звон клинков и громкие голоса.

Во мраке за двадцать или тридцать шагов от них разыгрывалась сцена, сопровождавшаяся бряцанием шпаг и разговором на повышенных тонах.

Они спрятались на крыльце дома, стоявшего на углу Монетной улицы и улицы Бетизи.

— А-а! — послышался чей-то твердый и грозный голос, — так вы, значит, воры?

— Черт! — раздался в ответ голос, преисполненный наглости. — Можно считать везением, если в этот ночной час встречаются честные люди.

— Разбойники! — произнес голос, менее уверенный, чем первый.

— Кто такой вор, если немножко не разбойник, и кто такой разбойник, если немножко не вор? — заявил второй» голос, по-видимому принадлежавший своего рода философу.

— Так вы что, хотите нас убить?

— Ни в коем случае, ваша милость!

— Так чего же вы тогда хотите?

— Освободить вас от вашего кошелька, вот и все.

— Заявляю вам, — прозвучал первый голос, — что у меня в кошельке ничего особенного нет, но все равно я не дам вам возможности в этом убедиться.

— Вы напрасно упорствуете, сударь!

— Сударь, позвольте вам заметить, что вас только двое против нас одиннадцати, тем более что ваш спутник, наверно, всего лишь лакей. Сопротивление выглядело бы безумием.

— Прочь! — прогремел первый голос, становясь все более и более грозным.

— Вы, кажется, чужой в этом добром городе Париже, сударь, — раздался голос, вероятно принадлежавший главарю банды, — и скорее всего упорствуете из боязни, что, лишившись денег, останетесь и без крова; но мы воры цивилизованные, сударь, — «берущие

по справедливости», а не «обирающие до нитки», и понимаем, как следует себя вести в отношении людей, подобных вам. Будьте любезны передать нам свой кошелек, сударь, и мы выделим вам экю, чтобы вы не оказались без крова, причем мы могли бы сообщить вам адрес приличной гостиницы, где по нашей рекомендации вам был бы оказан великолепный прием. Человек, подобный вам, без сомнения, имеет в Париже друзей, так что завтра, а точнее, сегодня, ибо, зная, что уже почти четыре часа утра, мы вовсе не собираемся вводить вас в заблуждение, — так вот, уже сегодня вы сможете обратиться к своим друзьям, которые, без сомнения, не оставят вас в затруднительном положении.

— Прочь! — вновь послышался тот же грозный голос. — Вы можете отнять у меня жизнь, раз вас одиннадцать против двоих; но что касается моего кошелька, то вы его не получите.

— То, что вы говорите, лишено логики, сударь, — произнес тот, кто, вероятно, был наделен властью говорить от имени всей банды, — ибо стоит нам отнять у вас жизнь, как мы становимся хозяевами вашего кошелька.

— Назад, канальи! И учтите, что у нас две отличные шпаги и два прекрасных кинжала.

— И вдобавок справедливость, господа. Но многого ли она стоит, если несправедливость сильнее?

— А пока что, — продолжил дворянин, казалось наиболее нетерпеливый из них двоих, — примите это!

И он сделал потрясающий выпад в направлении главаря банды, но того выручила привычка к таким схваткам, так что он, будучи настороже, так быстро и ловко отскочил назад, что шпага пронзила лишь его камзол.

Именно этот обмен восклицаниями и бряцание скрестившихся шпаг и услышали принц де Ларош-сюр-Йон и герцог де Монпансье.

Не прекращая схватки, один из сопротивляющейся пары позвал на помощь. Но, поскольку второй явно понимал, что звать на помощь бесполезно, да и унизительно, он бился в молчании, причем, судя по срывавшимся то и дело с уст его врагов проклятиям, наносил удары не в пустоту.

Когда мы заявили, что дворянин, сражавшийся в молчании, понимал, что звать на помощь бесполезно, то надеялись на сообразительность читателя: он догадается, что мы имели в виду.

Бесполезно было звать на помощь именно тех, в чьи обязанности входило такую помощь оказывать, то есть агентов г-на де Муши, главного блюстителя закона во Франции. Эти агенты, которых называли «мушками», или даже «мушатами», курсировали по городу днем и ночью, имея поручение — это правда — арестовывать всех тех, кто покажется им подозрительным.

Но господам «мушкам», или «мушатам», как их ни называй, вовсе не казались подозрительными банды злоумышленников, наводнившие Париж; более того, не раз, когда обстоятельства этому благоприятствовали, а добыча выглядела заманчиво, агенты г-на де Муши оказывали помощь именно этим самым подозрительным, независимо от того, принадлежали они к сообществу воров, «берущих по справедливости», то есть благородных воров, нападавших только на благородных дворян, или к сообществу «обирающих до нитки», горемык самого низшего воровского разряда, довольствовавшихся обычнейшими буржуа.