Предсказание
Шрифт:
Я коснулся ее лица, шеи. Кожа холодная, влажная на ощупь.
Шок.
Мой шок был чисто эмоциональный, разума и сердца, она же страдала от шока физиологического, вызванного болью и потерей крови. И умереть могла не от ран, а именно от шока.
Лежала она на спине, в положении, идеальном для лечения.
Сложив в несколько раз кухонное полотенце, к подложил eго ей под голову, лишь для того, чтобы голова не лежала на полу. Поднимать-то следовало ноги.
Взяв с полки несколько поваренных книг, я сделал из
Помимо кровотечения, не меньшую опасность в ее состоянии представляла собой потеря тепла. Мне требовались одеяла, но я не решался оставить ее, чтобы принести их со второго этажа.
Если она умирала, я не мог позволить ей умереть в одиночестве.
Я метнулся в комнату-прачечную, которую мы использовали и как раздевалку. Сорвал с крючков шубы.
Вернувшись на кухню, укрыл ее. Моей шубой и ее. Шубками Энни, Люси, Энди.
Лег рядом, не обращая внимания на кровь, прижался всем телом, чтобы передать ей свое тепло.
Когда послышался вой приближающейся сирены, вновь прикоснулся к шее. Пульс не стал сильнее, но я заверил себя, что он не стал и слабее, хотя и знал, что лгу себе.
Потом начал шептать в ее миниатюрное ушко, надеясь, что она крепко ухватится за мой голос, что мои слова удержат ее в этом мире. Не помню, что я говорил, подбадривал, заверял, что все будет хорошо, но скоро мой монолог превратился в бессчетное повторение трех слов, которые составляли основу моей жизни: «Я тебя люблю, я тебя люблю, я тебя люблю…»
Глава 49
Мой отец просил встревоженных соседей отойти подальше от крыльца, с дорожки на лужайку, заставленную рождественскими фигурами.
Следом за отцом из дома вышли два фельдшера. На каталке, которую они катили, лежала Лорри. Без сознания, под шерстяным одеялом, с капельницей: в ее вену по трубке подавалась плазма.
Я шел рядом, держа в руке флакон с плазмой. Фельдшеры предпочли бы помощь полицейского, но эту работу я мог доверить только себе.
Им пришлось приподнять каталку, чтобы спуститься с крыльца по лестнице. Потом колесики стукнулись о бетон дорожки и покатились к улице.
Моя мать находилась в спальне девочек с тремя детьми, успокаивала их, следила за тем, чтобы они не выглядывали в окно.
Полдюжины патрульных машин стояли на улице, с работающими двигателями и включенными маячками, которые попеременно разрисовывали припущенные снегом деревья и соседние дома то в красное, то в синее. «Скорая помощь» ждала у тротуара, пристроившись в затылок к «Меркьюри Маунтейнер», на котором приехал Конрад Бизо.
Кевин Толливер, фельдшер, которому предстояло находиться рядом с Лорри по пути в больницу, взял у меня флакон с плазмой, забрался в кузов, а его напарник, Карлос Нунес, закатил туда каталку.
Когда я хотел подняться следом, Карлос остановил меня:
— Нет
— Но я должен.
— Я знаю, — прервал меня Карлос. — Но по приезде ее сразу отвезут в операционную. Туда тебя тоже не пустят.
С неохотой я отступил на шаг.
Закрыв дверцы заднего борта, он отсек от меня Лорри, которую я, возможно, последний раз видел живой.
— Твой отец отвезет тебя в больницу, Джимми. Вы сможете поехать следом за нами, — и поспешил к водительской дверце.
Рядом появился отец и увел меня с улицы к дому.
Мы прошли мимо ангелов, волхвов и животных, наблюдающих за святым семейством.
Один из фонариков перегорел, оставив в тени одного ангела. И среди остальных, ярко подсвеченных, темная фигурка с наполовину сложенными крыльями выглядела очень зловеще.
На подъездной дорожке родительского дома вылетал парок из выхлопной трубы отцовского «Шевроле Блейзера».
Бабушка Ровена выкатила его из гаража и подготовила к использованию. Стояла рядом со внедорожником, одетая к обеду, без пальто.
В свои восемьдесят пять она еще могла сломать тебе ребра, сжав в объятьях.
Включив сирену, Карлос отъехал от тротуара. На перекрестке уже стоял полицейский, чтобы «Скорая помощь» могла не останавливаться на светофоре.
Сирена быстро затихала вдали, когда бабушка что-то сунула мне в правую руку и втолкнула на переднее пассажирское сиденье «Блейзера».
Коп обеспечил нам свободный проезд через перекресток, и когда мы мчались к больнице, я разжал пальцы правой руки. Их покрывала кровь, моя и моей любимой жены.
На ладони я увидел кулон-камею, который я подарил Лорри, когда мы только начали встречаться. Бабушка, пока находилась наверху с моей мамой и детьми, взяла кулон из шкатулки, где Лорри хранила свои драгоценности.
Кулон был одной из трех вещиц, которые пережили пожар, уничтоживший наш первый дом. Маленький, он должен был потеряться. Золотые цепочка и оправа — расплавиться. А сама камея, женский профиль, вырезанный на белом мыльном камне, треснуть и почернеть от сажи.
Однако кулон остался прежним, разве что чуть потемнели несколько прядей волос, вырезанных в камне. Сама же камея, в том числе и профиль, осталась белоснежной.
Некоторые вещи не такие хрупкие, какими кажутся.
Я сжал окровавленный кулак так крепко, что ладонь, на которой лежал кулон, заболела, словно в нее вбили гвоздь.
Когда мы приехали в больницу, Лорри уже была в операционной.
Медсестра настояла на том, чтобы отвести меня в перевязочную. Пуля Бизо, когда тот выстрелил в меня в гостиной, повредила хрящ ушной раковины правого уха. Медсестра промыла рану и очистила евстахиеву трубу от сгустков крови. Я согласился только на местную анестезию, когда молодой врач зашивал мне рану.