Предначертание
Шрифт:
– Вы думаете, Ватикан имеет к этому отношение? – приподнял брови Гурьев.
– Не исключаю.
– О, – Гурьев слегка приподнял правую бровь. – О. Интересно.
Иезуиты, подумал он. Ватикан. Какая чепуха. Чепуха. Но вот тех, кто стоит за всем этим, подумал он, я повешу на их собственных кишках. Мне всё равно, кто это. Вот совершенно. Выпотрошу и удавлю. И пусть кто-нибудь рискнёт попробовать меня остановить.
– Это хорошо, – тоном, не предвещавшим, как это уже чувствовал Осоргин, ничего хорошего, согласился Гурьев. – А дальше?
– В каком
– Что же вы, государи мои, от меня потом захотите? Роуэрики – это ведь не просто там себе люди какие-то, обыкновенные смертные человеки. Это – Царский Род! О! Должен ли я для них весь…
Гурьев осёкся, вспомнив, какое дал себе слово – построить для Рэйчел вселенную. Он закрыл глаза и откинулся на стуле. И только голос генерала вернул его к действительности:
– Яков Кириллович? Что с вами?
– Знаете что? – вдруг тихо проговорил Гурьев, продолжая неподвижно сидеть. – Знаете что? Я устал.
Кавторанг замер, а Матюшин вдруг с болью, остужающей сердце, осознал: перед ним – совсем молодой человек, почти ещё юноша. Юноша, очень рано потерявший самых близких ему людей. Добровольно и безропотно взваливший на себя бремя заботы о десятках – нет, сотнях, тысячах! – судеб, в том числе и о его, генерала Матюшина, судьбе. Ведь он, генерал Матюшин, примчался сюда, потому что… Юноша, чья жизнь не раз висела на волоске, и по чьему слову и взмаху руки уже обрывались нити чужих жизней. И оборвутся ещё, подумал генерал. Сколько?! Тем более я не имею права утаить это от него. Что бы не случилось сейчас или позже – он должен знать. Господи Иисусе, помоги ему, ведь Тебе не может быть важно, верует человек или не верует, – по делам их судят их. Господи, помоги ему. Помоги нам!
– Извините, господа офицеры, – Гурьев открыл глаза. – Извините. Прошу прощения. Минутная слабость. Больше не повторится.
– Мы вам поможем, Яков Кириллович, – сказал Матюшин, накрывая руку Гурьева своей ладонью. – Обязательно поможем. Мы ведь русские, Яков Кириллович. Вы ведь сами когда-то говорили есаулу Шлыкову: русские – это царские. Так что – никуда нам не убежать, Яков Кириллович. А как вы устали – поверьте, понимаю. Прекрасно понимаю. Только – ведь вы не сможете отказаться. И – не захотите.
– Откуда вы знаете о Шлыкове? – бесцветно спросил Гурьев, не удивляясь, а только регистрируя пугающую осведомлённость генерала. Интересно, что он ещё знает?
– Когда Вадим Викентьевич обмолвился, что вы, Яков Кириллович, в Трёхречье побывали, дальнейшие выводы для меня большого труда не составили. Я ведь, несмотря на все наши беды и несчастья, на потерю агентуры и прочие неприятности, очень многих знал и знаю, а от маразма Господь уберёг пока. В прошлом году осенью в Белграде побывал ротмистр Шерстовский, тоже вам, как я предполагаю, замечательно памятный, забрал кое-кого из офицеров с собой в Маньчжурию. Он много о ваших делах порассказал. Так что я ещё и получше дорогого нашего Вадима Викентьевича представляю себе, с кем имею дело.
– И вы туда же, ваше превосходительство? – укоризненно посмотрел
– Ну, это уж позвольте нам судить. Может, вы чем и недовольны, а семьдесят с лишним тысяч казаков, что вашими трудами под японским крылышком богоспасаемы ныне, думаю, совершенно иного мнения придерживаются. И кто из нас более превосходительство – это ещё как посмотреть.
– Ладно, – решительно кивнул Гурьев. – Но учтите: никакого самозванства, никаких чудом воскресших цесаревичей, никакой прочей лжедмитриевщины и борисоглебщины, магизма-мистицизма и оголтелой уваровщины я не потерплю. Пресекать и карать стану нещадно.
– Это вы о чём, Яков Кириллович? – тихо и подозрительно спросил Осоргин.
– Николай Саулович прекрасно понимает, о чём, – сердито ответил Гурьев.
– Понимаю. Обещаю не злоупотреблять. Ну, это по крайней мере.
– А японцы? – всё так же подозрительно продолжил кавторанг.
– Что – японцы?!
– Они-то вас… богом же почитают?
– Это прекрасно вписывается в их миропонимание и потому практически применимо и целесообразно. Тем более, что богов у них в пантеоне около восьми миллионов. Не думаете же вы, что я себя в самом деле богом стану воображать?!
– Ах, так вот оно в чём дело, – Матюшин провёл рукой по лбу. – А мы-то голову себе сломали, в чём причина такой странной благорасположенности японцев к маньчжурским русским… и чего же вы, Яков Кириллович, в таком случае, от неграмотных в основной своей массе казаков хотите?! Ничего удивительного не вижу. Предосудительного – тоже. Со временем-то всё выяснится, – ко всеобщему удовлетворению.
– Безусловно выяснится. А пока – что же, прикажете бредни всякие распространять?! Нет, не о том мы говорим сейчас, не о том. Я же вижу, Николай Саулович, – у вас для меня какой-то зубодробительный сюрприз припасён. Выкладывайте.
– Я только попрошу вас очень серьёзно ко всему этому отнестись, Яков Кириллович, – сказал Матюшин. – Я уже прекрасно понял, что вы человек скептического склада и себя почитаете если не атеистом, то неверующим и предельно рационально мыслящим. Вероятнее всего, это так и есть. Однако, попрошу вас обратить внимание, что, именно как человек скептический, вы отрицать не можете. Не имеете такого права. И к нам, людям, с верой в душе воспитанным, должны всё же иногда прислушиваться. Потому что мир устроен не совсем так, как кажется атеистам. Это я вам без всякого сомнения говорю.
– А я и не отрицаю, – пожал плечами Гурьев. – Верить – не верю, конечно, но и не отрицаю. Ни воскресения, ни вознесения. Кто знает, что там тогда происходило? Ничего хорошего – это единственное, за что можно смело поручиться. Извините, я вас слушаю.
– Я понимаю, что вы в пророчества тоже не особо верите.
– Совершенно верно понимаете, Николай Саулович.
– И в пророчество, касающееся династии Романовых, которая ровно триста лет просуществовала, совершенно в соответствии с этим пророчеством, тоже не верите?