Предательство высшей пробы

Гаррет Рэндал

— Себастиан, о чём ты говоришь? — лицо керотийца казалось тёмно-оранжевым в тусклом свете, его ярко-зелёные глаза пристально смотрели на землянина, а голос звучал неожиданно мягко.

— Я говорю о своём предательстве, — объяснил Макмейн. — Ты хочешь послушать?

— У меня ведь нет выбора, не правда ли? — произнёс Таллис. — Скажи мне вначале одну вещь: мы умрём?

— Ты — да, Таллис. А я — нет. Я собираюсь стать бессмертным.

Таллис посмотрел на него долгим взглядом. Затем сказал:

— Хорошо, Себастиан. Я не сумасшедший, но и ты тоже нет, насколько я знаю. Я выслушаю всё, что ты скажешь. Но вначале развяжи меня.

— Я не могу этого

сделать, Таллис. Извини. Но если бы мы вдруг поменялись местами, я знаю, как бы я поступил с тобой, услышав твою историю. Однако я не могу позволить тебе убить меня, потому что мне предстоит ещё кое-что сделать.

Таллис знал, что в тот момент он смотрел в лицо смерти. Он также знал, что ничего не может поделать. Только говорить и слушать.

— Ладно, Себастиан, — спокойно произнёс он. — Продолжай. Предательство, ты сказал. Какое? Кого ты предал?

— Я не совсем уверен, — отозвался Макмейн. — Я думал, ты мне подскажешь.

Причина

— Позволь сказать мне одну вещь, Таллис, — попросил Макмейн. — Сделал бы ты всё, что в твоей власти, чтобы спасти Керот от уничтожения? Всё, что угодно, неважно, хорошее или плохое, чтобы только дать Кероту спастись?

— Глупый вопрос. Разумеется. Я бы отдал свою жизнь для этого.

— Жизнь? Это ничто. Ерунда. Любой может отдать свою жизнь. Согласился бы ты вечно жить во имя Керота?

Таллис удивлённо покачал головой.

— Жить вечно? Уже два или три раза ты повторяешь одно и то же. Я тебя не понимаю.

— Согласился бы ты жить вечно как проклятье на устах любого керотийца, который только научился говорить? Согласился бы ты стать негодяем, человеком-монстром, чей неумирающий дух будет веками витать, как миазм, над твоей родиной и чьё имя будет вызывать вспышку ненависти в уме любого, кто услышит его?

— У тебя очень эмоциональный способ изложения мыслей, — сказал керотиец, — но мне кажется, что я понял, что ты хочешь сказать. Да, я бы согласился на это ради спасения Керота.

— Смог бы ты пожертвовать беспомощными миллионами своих соотечественников, чтобы остальные смогли жить? Смог бы ты безжалостно разрушить всю систему правления и весь образ жизни своего народа, если бы это был единственный путь к его спасению?

— Я начинаю понимать, к чему ты клонишь, — медленно произнёс Таллис. — И если правда то, что я подумал, мне бы хотелось убить тебя — медленно и мучительно.

— Знаю, знаю. Но ты не ответил на мой вопрос. Поступил бы ты так ради спасения своего народа?

— Да, — холодно ответил Таллис. — Но не вводи меня в заблуждение. Я ненавижу тебя за то зло, что ты причинил моему народу. Я презираю тебя за то, что ты сделал со мной.

— Этого и следовало ожидать, — признал Макмейн. В голове у него совсем прояснилось. Он понял, что его слова могли поначалу показаться дикостью. Может, он и вправду нездоров? Не был ли он сумасшедшим с самого начала? Нет. Теперь он понимал, что каждый его шаг был хладнокровно обдуман, рассчитан, взвешен; он был жесток, но совершенно здоров.

Неожиданно он пожалел, что не пристрелил Таллиса, а разбудил его. Если бы получше соображал после удара, он бы так и поступил. Не было необходимости так издеваться над человеком перед смертью.

— Продолжай, — неожиданно бесстрастно прозвучал голос Таллиса. — Будь откровенен до конца.

— Земля падала в пропасть, — сказал Макмейн, вновь удивляясь звуку своего голоса. Ему уже не хотелось говорить. Но теперь он не мог остановиться. — Ты сам видел,

как это было. Все эталоны потеряли значение, поскольку ни один не мог быть лучше другого. Не было красоты, поскольку красота превосходила уродство, а мы не могли позволить, чтобы кто-то почувствовал себя выше другого. Не было любви, поскольку для того, чтобы любить кого-либо или что-либо, следовало понять, что этот предмет чем-то лучше тех, что вы не любите. Я даже не уверен, что знаю, что означают эти слова, так как вряд ли я думал о красоте или любил. Я только читал об этом в книгах. Но я всегда чувствовал пустоту в душе там, где эти чувства должны были быть. Морали у нас тоже не было. Но люди не крали совсем не потому, что это плохо, а лишь потому, что красть незачем — тебе и так дадут то, что ты попросишь. Не существовало понятия «плохой» или «хороший». У нас была форма социального контракта, называемая «брак», но это был не такой брак, как в старые добрые времена. В нём не было любви. Когда-то было преступление, называемое «адюльтер», но даже само слово вышло из употребления на той Земле, что я знал. Женщину обвинили бы в антисоциальном поведении, если бы она отказала кому-нибудь из мужчин; этот поступок означал бы, что она считает себя или своего мужа лучше других мужчин. То же касалось и мужчин по отношению к женщинам или другим жёнам. Брак стал социальным контрактом, который можно расторгнуть по прихоти любого из супругов. В нём не было смысла, поскольку он не служил никакой цели и ни одна из сторон не получала по контракту ничего, что бы она не имела без контракта. Но свадьба служила предлогом для представления, в котором эта пара находилась в центре внимания. Люди заключали контракт, чтобы повеселиться, затем расторгали его, чтобы ещё раз сыграть в эту игру с кем-либо другим — игра «музыкальная спальня».

Макмейн остановился и опустил взгляд на беспомощного керотийца.

— Тебя всё это мало волнует, не правда ли? В вашем обществе женщина всего лишь имущество, которое можно приобрести или продать. Если тебе понравилась женщина, предлагаешь цену её отцу, брату или мужу — тому, кому она принадлежит. Потом она находится в твоей собственности, пока ты её не продашь другому. Адюльтер — серьёзное преступление на Кероте, но только потому, что он нарушает имущественные права владельца. Во всём этом не так уж много любви, не так ли? Хотел бы я знать, Таллис, знаешь ли ты, что такое любовь?

— Я люблю свой народ, — угрюмо произнёс Таллис.

Макмейн опешил на мгновение. Он никогда не думал о любви с этой точки зрения.

— Ты прав, Таллис, — наконец выговорил он. — Ты прав. Мы оба любим свой народ. Именно потому, что я люблю человеческую расу со всеми её недостатками и всеобщей усреднённостью, я сделал то, что был обязан сделать.

— Прости меня, — сказал Таллис с едва заметной ноткой горечи, — но я не совсем себе представляю, что же ты сделал. — Затем его голос смягчился. — Подожди. Кажется, я знаю. Да, я понял.

— Ты думаешь, ты всё понял? — глаза Макмейна сузились.

— Да. Я сказал, что я не психбольной, и то, что я на тебя разозлился, доказывает это. Ты честно сражался на стороне Керота, Себастиан, и, поступая так, ты уничтожил множество землян. Нелегко человеку так поступить, какие бы причины ни толкали его на это. И теперь, перед лицом смерти, начались угрызения совести. Я не совсем понимаю, как действует мозг землян, но я…

— Именно так, ты не понимаешь, — прервал его Макмейн. — Спасибо, что ты попробовал меня оправдать, Таллис, но, боюсь, что ты всё-таки ошибаешься. Слушай же.