Предатель
Шрифт:
— Да, — озабоченно согласился Веревкин. — Но это совсем уж дело тонкое…
— Ты поразмышляй, — отрезал полковник, — а там видно будет. Придумается — хорошо, нет — так и ладно. В общем, действуй. Набросай план, свяжись с МВД… Смотри, чтоб без осечки.
— Не будет, — деловито сказал капитан, поднимаясь. — Сумку Колчина три раза досматривали — дважды в бассейне, один раз в Доме ученых во время отлучки объекта в туалет. Всегда что-то обнаруживали. В последний раз вообще — фотокопии начальных глав «Архипелага».
— Господи, и как таких земля носит, —
— Но на всякий случай предусмотрим, конечно, и экстренное вложение, — добавил капитан, поднимаясь.
— Погоди, Веревкин, — сказал полковник, морщась. — Чуть не забыл. Ты вот что. Давай-ка это. На правах заместителя парторга.
Веревкин снова сел.
— Тут дел накопилось невпроворот. В четверг собрание в Главке. Смотри… — Павел Романович взял со стола лист. — Установки такие. Семериков выдвигается в парткомиссию по подготовке к празднованию шестидесятишестилетия Октября.
— Семериков? — с сомнением переспросил Веревкин.
— Семериков, — подтвердил Павел Романович. — Выступишь вот тут, — Павел Романович ткнул пальцем в список. — Третьим, после Собакина. Поддержишь кандидатуру… что такое?
— Нет, ничего, — кисло сказал Веревкин. — Знаю я этого Семерикова как облупленного. Ну ладно, что ж…
— Не хочешь, что ли? — Павел Романович нахмурился было: — Хорошо! Не хочешь — не надо. Тогда вот тут. Шестым, после Агапова. Покритикуешь Семерикова. Скажешь… м-м-м… скажешь, например, что он недостаточно внимания боевой подготовке уделяет. Пусть подтянется. Понял?
— Откуда мне знать, сколько внимания уделяет Семериков боевой подготовке? — возразил Веревкин.
— Закончили, — сухо сказал полковник.
— Есть, — без какого-либо воодушевления в голосе произнес Веревкин.
— Второе. В «Правде» опубликованы призывы ЦК КПСС к Первому мая. Надо обсудить. И поддержать. Проведи на этот счет политинформацию. Заодно собери с каждого обязательства. Из Главка команда. Тоже к Первому мая. Два дня осталось, между прочим. Крайний срок — завтра.
— Повышенные? — переспросил Веревкин.
— Ну а какие еще? Пониженные, что ли? — в голосе Павла Романовича прозвучало раздражение. — Повышенные, конечно. Послезавтра доложишь.
— Вообще-то обязательства в конце года писали, — заметил Веревкин как бы невзначай. — И потом, что они тянули-то? Раньше не могли спустить?
— А ты первый год на свете живешь? — снова раздражился Павел Романович. — В конце года писали на год. А это к Первому мая, русским языком говорю. Почему раньше не спустили!.. Тоже объяснить?!
— Есть, — хмуро сказал Веревкин. — Разрешите идти?
— Газету возьми, — буркнул Павел Романович. — Про три часа помнишь?
— Так точно, — хмуро отозвался Веревкин. — Помню.
Веревкин прошел до конца коридора, щелкнул замком, отпирая дверь, вошел в комнату, очень похожую на ту, из которой вышел, но раза в два меньшую по площади, и сел за свой собственный
Первым делом он почесал затылок и негромко выругался. Затем посмотрел на часы и придвинул к себе пепельницу. Но не закурил, а вместо того взял телефонную трубку и набрал номер.
— Веревкин… Тут вот какое дело, Ивашев. Пройди по отделу. Завтра в два часа политинформация. Явка обязательна, под подпись. И чтобы каждый срочно приготовил повышенные обязательства к Первому мая… что?.. При чем тут оперативная обстановка? Знать ничего не хочу, это из Главка команда. Кто будет кивать на оперативную обстановку, пусть пишет заявление на имя Гонцова. И пожестче, Ивашев, пожестче!
Бросил трубку, закурил, пару раз жадно затянулся, загнал сигарету в угол рта и снова посмотрел на часы. Время шло к половине двенадцатого. В три надо быть у кинотеатра «Прага». Ехать… м-м-м… минут сорок, не меньше. Да и прийти с запасом, минут за пять. Пожрать бы успеть. Не дай бог задержаться на минуту, вони не оберешься. Попадают же такие, как Петушков, в майоры… пузырь надутый.
Операция намечена простая… то есть что значит «простая»? Совсем простые дела операциями не называют. Конечно, прервать сеанс, предварительно блокировав двери, зажечь верхний свет и выпускать публику из зала по одному, проверяя при этом документы и беря на карандаш для дальнейшего выяснения вопроса, почему в разгар рабочего дня человек прохлаждается в киношке, — это не из ставки Гитлера документы тырить. Но тоже не так просто, как мнится дилетанту. Потому что в киношке этой кто угодно может оказаться. И с чем угодно. Человек в розыске, которому жизнь не дорога… беглый «угол» какой-нибудь. Со стволом в кармане. Или наркоман под кайфом — ему тоже все до лампочки. Да и просто псих. В общем, перо в бок схлопотать — как нечего делать. А то и хуже. Наша служба и опасна, и трудна…
Дурь, конечно, хоть и операция. С одной стороны, гайки давно пора подтянуть. Что говорить. Никто не работает. Анекдотов идиотских понапридумывали. Даже поговорок: «Как бы мало нам ни платили, работать будем еще хуже». Бардак… Но с другой стороны, как-то это все нелепо. Ну да, сидит человек средь бела дня в кино. И что? Может быть, у него отпуск… или отгул. Может быть, он и прогуливает бессовестно золотое рабочее время, да, — но разве у него нет начальника, который должен за ним следить? За что его начальник тогда народные деньги получает? Почему прогульщиками «контора» вместо него должна заниматься?!
Да-а-а… проблемы, проблемы.
Вздохнув, потыркал окурком в пепельницу, загасил. Набросал на четвертушке листа список из нескольких фамилий. Выискал в толстом блокноте нужную страницу и снова озабоченно придвинул к себе телефон.
Когда после нескольких длинных гудков послышалось бодрое «Алло», Веревкин сказал:
— Добрый день. Семен Семеныч беспокоит…
Дежавю
Угнездился на кушетке, поерзал, приминая спиной плед, и раскрыл том, заложенный листком отрывного календаря.