Предатель

Волос Андрей Германович

— Вот пристал!.. Не женился.

— Ага… ну хорошо.

— Да что хорошего, — Бронников досадливо махнул рукой. — Подвесил девку как петлю на осине — ни туда ни сюда. Теперь вот его забреют, а она тут останется… на птичьих правах.

— Ты, я смотрю, переживаешь, — констатировал Юрец.

— Ничего я не переживаю, — возразил Бронников. — Просто деваха уж больно ему подходящая.

— Ты слишком-то не уверяйся, — предостерег Юрец. — Кто его там знает. Тоже, знаешь, дело обоюдное. Мало ли что… И почему на птичьих правах? Общежитие у нее есть, в конце концов… Она на каком курсе?

— Второй

заканчивает.

— Ну вот. Пока доучится, он уж дембельнется.

— Ну да, — вяло согласился Бронников. — Общежитие есть, это верно.

Кабинка медленно поднималась все выше, приближаясь к зениту. Когда налетал ветер, Бронников чувствовал, что устройство «чертова колеса» имеет много общего с гитарой.

— Представляешь, как дунет сейчас по-настоящему, как шарахнемся мы отсюда! — озабоченно сказал Юрец. И спросил затем с таким выражением, будто ждал от Бронникова команды: — Ну что?

Почему Константину Ермолаевичу Вагнеру, отчиму Юрца, взбрело завещать близким распылить свой прах над каким-нибудь парком любимой им Москвы — одному богу известно. Юрец, предлагая Бронникову разделить с ним риск имеющего быть предприятия, так обобщил: «Знаешь, старик, психиатры — они по большей части сами ненормальные». И Бронников не мог с ним хотя бы отчасти не согласиться.

— Начинай, — скомандовал Бронников.

Юрец освободил свою круглую ношу от тряпичной пелены, зажал крышку коленками.

— Ну что ж, — сказал он печально. — Прощай, Константин Ермолаевич! Хороший ты был мужик! И ты меня любил, и я тебя чтил как отца… и грибы у тебя всегда классные получались!.. И как теперь мама без тебя будет, не знаю!..

Тиранул кулаком глаза, потом наклонил урну, легонько потряс — и первая горсть пепла полетела во влажно трепещущий воздух, разлетаясь над городом легким облачком буро-желтой пыли.

Литературоведение

— Ишь, Павел Романыч, на какие ты нынче позиции встал! — с усмешкой сказал лысоватый крепыш, вольготно сидевший в кресле: скрещенные ноги вытянул вперед, руки сложил на груди, а одет был в кожаную куртку поверх бордового джемпера, и в целом выглядел независимо и свободно. — Заслушаешься!

Павел Романович завершил рассуждение о пользе частной собственности (трактовал на примере своей дачи: дескать, нигде он с такой охотой не работает, как на собственной землице) и тоже откинулся на спинку кресла.

Лицо у него было узкое, гладко выбритое. Серо-синие глаза и аккуратный нос с горбинкой довольно удачно сочетались с чуть выдающимся вперед подбородком. Черные с сединой волосы бобриком и высокий лоб, еще более увеличенный залысинами, добавляли облику значительности, а благодаря серой пиджачной паре (галстук бордовый, голубая рубашка в едва заметную полоску) он и вовсе выглядел куда более строго и официально, чем его собеседник.

Однако, судя по всему, разговор был доверительный, дружеский, в каком разница в одежде не имеет существенного значения.

— Тебе бы лекции читать, — с доброй усмешкой заметил крепыш. Мельком посмотрев на часы, незначительно ерзнул: не вставая и еще, видимо, не собираясь сделать это, а просто заранее приуготовляя

мышцы к будущему действию.

Павел Романович вздохнул и побарабанил пальцами по полированной поверхности.

Ничего имеющего отношение к жизни на столе не было, одни лишь предметы канцелярского обихода: невзрачный чернильный прибор, из квадратного каменного стакана которого торчали карандаши и самописки, дырокол, десть писчей бумаги слева и нескольких пустых папок с завязками справа. Даже пепельница, как предмет чуть более человеческий, куда Павел Романович, щурясь, стряхивал пепел со своей быстро тлевшей сигареты, располагалась не на столе, а на широком подоконнике слева.

— Ребята шаровые из Кабула возят, — ни к селу ни к городу сообщил он (видимо, ответив неконтролируемому потоку собственных мыслей).

— Возят, — согласился Сергей Степанович. — Еще как возят. И другое кое-что можно. Свечи, колодки. Я летом десять крестовин, три пары передних колодок… шаровые не попер, ну их, и так битком было.

— Десять крестовин? — задумчиво повторил Павел Романович. — Загнал?

— Ну да.

— По четвертному?

— По четвертному.

— Жалко, мне не сказал, — вздохнул Павел Романович. — У меня передняя стучит. Знаешь, так: дзень.

— Оттуда сейчас черта привезти можно. Было бы на чем. Там у них сейчас вольница. Не то что мы…. Помнишь, как в январе восьмидесятого улетали?

Павел Романович не поменялся в лице и не крякнул, а только снова пробил пальцами негромкую дробь. Было такое дело, улетали — через несколько дней после устранения Амина. Неожиданные события, связанные со штурмом дворца Тадж-Бек, смешали карты: самолет оказался забит ранеными; при попытке отстоять имущество два каких-то психа из спецгруппы пошвыряли коробки на бетон ВПП. До сих пор стоял в ушах гром взрывающихся кинескопов. В конце концов пришлось покинуть борт… и торчали потом два дня в промерзшем посольстве. В общем, история чрезвычайно неприятная, вспоминать ее подробности Павел Романович не хотел, а потому скрипуче произнес, как бы подводя черту теме:

— Да уж…

— Спецпочтой много не притаранишь, так они знаешь что? Под груз «двести» стали мастыриться. На прошлой неделе просочилась информация. Борт сел, его в «Чкаловском» придержали перед разгрузкой. Объявили досмотр. А их встречать понаехало: как будто не «двухсотых» притаранили, а партийно-правительственную. Люди все в чинах, начали возмущаться — какой досмотр? зачем досмотр? по какому праву досмотр?..

— Кто конкретно был-то?

— Не знаю. Кто бы ни был, все-таки отодвинули. И прямо на полосе шесть гробов вскрыли. В двух «двести», в остальных шмотки.

Павел Романович пробил пальцами суровую дробь и сказал:

— Эпоха распада.

— Не говори. Афган сейчас — золотое дно… А знаешь, как называлась операция, когда Амина грохнули? «Шторм триста тридцать три».

— Да ну?

— Отвечаю. Кудряво, а? Я еще понимаю, если б она называлась просто «Шторм»! Шторм и шторм. Буря. Буря и натиск. Необоримая сила. Спасайся, кто может… Или, положим, «Шторм шестьсот шестьдесят шесть». Вообще беда — дьявольские силы, безжалостное уничтожение, всеобщий кирдык. Никаких надежд. А?