Предатель
Шрифт:
– Глуп как пробка, - сказал Кейпор, - но до чего ласков - золото, а не пес. Вы только взгляните на эти глазки - точно две бусинки. Ну видели вы когда-нибудь такую глупую псину? И мордашка-то - одна страхота, но до чего хорош!
– Давно он у вас?
– поинтересовался Эшенден.
– Я взял его в четырнадцатом году, перед самой войной. Кстати, что вы скажете о сегодняшних новостях? С женой-то я ведь никогда не говорю о войне. Если бы вы знали, как я рад, что могу излить душу соотечественнику.
Он протянул Эшендену дешевую швейцарскую сигару, и Эшенден скрепя сердце взял ее, повинуясь долгу службы.
– Немцам,
– Как только мы вступили в войну, я сразу понял, что им каюк.
Он говорил убежденно, с апломбом, доверительным тоном. Эшенден для приличия поддакнул.
– Больше всего мне обидно, что из-за национальности жены я не смог работать на оборону. В первый же день я записался добровольцем, но меня забраковали по возрасту. Если война затянется, я решил так - жена не жена, а я буду действовать. С моим знанием языков я, наверное, буду полезен в цензурном управлении. Вы ведь, кажется, там служили?
Вот он, оказывается, куда метил, и Эшенден в ответ на его ловко поставленные вопросы выложил заранее припасенные сведения. Кейпор пододвинул поближе кресло и заговорил, понизив голос:
– Я понимаю, вы мне не скажете ничего лишнего, но ведь эти швейцарцы отчаянные германофилы, и нас всегда могут подслушать, так что не будем рисковать.
Потом он попытался подъехать с другой стороны и поделился с Эшенденом кое-какой секретной информацией.
– Сами понимаете, другому я бы этого не сказал. У меня есть друзья на больших постах, они знают, что я человек надежный.
Эшенден сделал вид, что поддался на его уговоры, я разоткровенничался еще больше, и разошлись они оба довольные собой. Эшенден не сомневался, что на следующее утро Кейпору придется покорпеть за пишущей машинкой и что энергичный майор из Берна в скором времени получит весьма интересное донесение.
Однажды вечером, пообедав, Эшенден поднялся к себе наверх. Проходя мимо ванной, он через открытую дверь заметил Кейпоров.
– Зайдите, - радушно воскликнул Кейпор.
– Мы купаем Фрицци.
Не проходило дня, чтобы булль-терьер не вывалялся в грязи, и Кейпор постоянно чистил и холил своего любимца. Эшенден вошел. У края ванны стояла миссис Кейпор с закатанными рукавами, в широком белом переднике, а Кейпор, в майке и шароварах, огромными веснушчатыми руками намыливал злополучного пса.
– Приходится дожидаться вечера, пока Фицджеральды улягутся спать, сказал он.
– Они пользуются этой же ванной, и, если узнают, что мы купаем в ней собаку, их хватит удар. А ну, Фрицци, давай сюда твою мордашку, покажи господину, какой ты у нас паинька.
Обалдевший бедняга пес стоял в воде посреди ванны и покорно вилял хвостом, как бы говоря, что он и не думает сердиться на своего повелителя, хотя вся эта процедура ему не по нутру. Он был в пене с ног до головы, а Кейпор, не умолкая ни на минуту, тер его своими здоровенными руками.
– Сейчас мы его отмоем, и он у нас будет белый, как пушинка. С таким псом и хозяину гулять одно удовольствие. То-то все собаченции подивятся. "Боже ты мой, - скажут они, - что это за красавчик булль-терьер? Посмотрите, как важно он шагает, словно он в Швейцарии самый главный". А ну-ка, стой смирно, сейчас я тебе вымою уши, свинтус ты эдакий. Ведь ты же не хочешь гулять по улице с грязными ушами, как какой-нибудь швейцарский школяр. Noblesse oblige1. Так, а теперь пожалуйте ваш черный носик. Ай, ай, в глазки попало мыло, ой, как нам больно.
Миссис
– А теперь окунемся. Оп-ля!
Кейпор схватил пса за передние лапы и окунул его сначала раз, затем другой. Пес стал барахтаться, поднялась возня, полетели брызги. Кейпор вытащил его из ванны.
– Теперь ступай к мамочке, она тебя вытрет.
Миссис Кейпор присела и, крепко зажав пса между колен, принялась растирать его, покуда на лбу у нее не выступил пот. А Фрицци, лоснясь белой шерстью, стоял, мелко подрагивая и часто дыша, с глупой миной на симпатичной мордашке, довольный тем, что все мучения остались позади.
– Происхождение - это вам не фунт изюму!
– победно воскликнул Кейпор.
– В роду у него шестьдесят четыре предка и все благородных кровей!
Эшендену стало как-то неловко. Поднимаясь к себе, он поеживался.
Однажды в воскресенье Кейпор сказал Эшендену, что они с женой собираются на прогулку в горы, и пригласил составить им компанию; перекусить можно будет в каком-нибудь придорожном ресторанчике. Эшенден рассудил, что трех недель в Люцерне было достаточно, чтобы поправить здоровье, и что он ничем не рискует. Вышли рано. Миссис Кейпор с деловитым видом вышагивала в своих горных ботинках, тирольской шляпе и с альпенштоком в руке. Кейпор в гетрах и гольфах выглядел истым британцем. Все это было достаточно забавно, и Эшенден собирался потешиться вволю; однако не приходилось забывать об осторожности: не исключено, что Кейпорам удалось разузнать, кто он такой, так что нужно быть настороже. Чуть-чуть зазеваешься у пропасти - и пиши пропало, - миссис Кейпор ничего не стоит подтолкнуть его, а с этим балагуром Кейпором шутки плохи. Но внешне ничто не омрачало чудесное настроение Эшендена в это изумительное утро. Воздух был напоен ароматом. Кейпор тарахтел без умолку. Он без конца шутил и рассказывал смешные анекдоты. Пот градом катился по его толстой краснощекой физиономии, и сам он подшучивал над своей полнотой. Эшендена удивило, что он действительно оказался большим знатоком альпийской флоры. Заметив в одном месте на склоне какой-то цветок, он свернул с тропинки, бережно сорвал его и принес жене.
– Какая прелесть!
– воскликнул он, любуясь цветком, и его бегающие зеленовато-серые глазки стали наивно-доверчивыми, как у ребенка.
– Прямо как в стихах у Уолтера Лэндора1.
– Ботаника - самое большое увлечение моего мужа, - сказала миссис Кейпор.
– Он до того обожает цветы, что иногда доходит до смешного. Случалось, у нас не хватало денег, чтобы расплатиться с мясником, а он шел и на последние гроши покупал мне букетик роз.
– Qit fleurit samaison, fleurit son coeur2, - отозвался Грантли Кейпор.
Эшенден еще раньше приметил, как после прогулки Кейпор несколько раз с медвежьей грацией преподносил миссис Фицджеральд букетики альпийских цветов. Это выглядело довольно мило; и сейчас он мог по достоинству оценить этот жест. Цветы были подлинной страстью Кейпора, и, когда он дарил цветы старой ирландке, он словно вкладывал в них частичку своей души. Видимо, у него и в самом деле было чувствительное сердце. Эшенден всегда считал ботанику скучной наукой, однако Кейпор, пока они взбирались в гору, говорил о ней так живо и интересно, что сумел его увлечь. Судя по всему, он занимался ею всерьез.