Предатель рядом
Шрифт:
— Не больно?
Миша, у которого дури в голове было предостаточно и без ломового удара дверью, задал самый глупый вопрос, который когда-либо задавал в своей жизни:
— Ты кто?
— Клайд без Бони. Кто еще в квартире?
Гуцалов смотрел на бывшего опера ГУВД, но никак не мог признать в его лице человека, который уже однажды отправлял его на скамью подсудимых за кражу. По тому, как блаженно закатились его глаза и стукнул о пол затылок, Антон понял, что у парня пошел «приход». Спрашивать его сейчас о чем-то было равносильно битью лбом о подножие Александрийского столпа с целью сбить оттуда ангела.
Уловив
А вот голос женщины…
Что-то не мог Копаев припомнить среди знакомых этих двоих дегенератов никого, у кого бы был такой звонкий голос. Женщина так может кричать только в двух случаях: когда отбивается от бешеной собаки или когда занимается сексом с таким мучачо, как Незнайка.
Пройдя в комнату с «макаровым» наперевес, Антон увидел худое, исколотое замысловатыми татуировками тело Незнайки, которое взметалось над полными телесами какой-то особи. Помня, что в старину во время нереста даже в церквях в колокола не били, Копаев зашел на кухню, сел на стул и закурил последнюю сигарету…
Баталия в комнате продолжалась вот уже сорок минут. Столько же времени в передней «висел» Гуцалов.
Антон включил чайник и разыскал в шкафу среди закопченной, пахнущей уксусом посуды чистую кружку. Сполоснув ее под краном, вновь уселся. Торопиться ему некуда, а информация, которая ему сейчас нужна как воздух, находится где-то здесь, в квартире. Либо у Гуцалова, либо у Постникова. Без нее Антон из этого вертепа не уйдет. Поскольку убийство Эберса случилось недалеко от этой клоаки, глупо даже предполагать, что ни Гуцалов, ни Постников ничего об этом не знают.
В тот момент, когда он допивал вторую кружку чая, в комнате послышались душераздирающие вопли Незнайки и особи, возвещающие о том, что всему в этом мире есть начало и всему есть конец…
Подняв со стола «макарова», Антон втиснул его в кобуру и направился в комнату. Зрелище не для слабонервных. Два стайера на финише.
От резкого шлепка по голой заднице мухобойкой не ожидавший ничего подобного Рома-инвалид обернулся и дико закричал. Ничего не понимающая особь стала поднимать валяющееся, как солдатская скатка, одеяло.
— Как жисть босяцкая? — это был вопрос к Незнайке.
Постников продышался и честно ответил:
— Только кончил, тебя, Копаев, увидел… Это самая страшная картина, которую можно увидеть! Вроде с Файкой был, а вот нате, ты…
— Ты, Незнайка, — Антон уселся в ободранное кресло, — когда-нибудь доколешься. Тут к тебе в самом деле кто-нибудь сзади пристроится.
— Не пристроится, — уверенно пообещал Постников. — Я в колонии не чертом был, ты знаешь.
— Слышь, Ром, это что за
— А вот теперь поговорим, инвалид.
— Ничего не знаю, командир, — стандартно отмазался, как ему показалось, Незнайка.
— А я тебя еще ни о чем и не спрашивал. Надевай портки и майку, а то мне на твои наколки смотреть больно. Ну, что это за анахронизм, Рома?.. «Легавым — хер, ворам — свободу»? Скрой эти портачки маечкой, пока я не обиделся. Какой ты, к ляду, вор? Ты — заподлянец-неудачник, постоянный клиент службы участковых уполномоченных.
Рома с угрюмым лицом натянул трусы с изображением сотенных купюр, с которых почему-то улыбался Вашингтон, и сел на диван. Предстоящий разговор в данной ситуации явно не входил в его планы. Он изображал на своем лице непонимание, однако, внимательно следя за его бегающим взглядом, Антон догадывался, что тема этого разговора для него ясна. Он лихорадочно готовит себе алиби. Но Копаев уже давно не тот желторотый опер, которого может убедить в чем-то такой змей, как Постников. Когда у тебя за плечами восемь лет оперативной работы, ты безошибочно выбираешь манеру разговора, исходя из особенностей фигуранта, лимита времени и своего настроения. Список вопросов, ориентированный на возможные ответы Постникова, у Антона был готов уже на десять ходов вперед.
— Итак, Незнайка, предлагаю два варианта разговора. Вариант первый. Ты повторяешь свою дебильную фразу «я ничего не знаю», после чего мы едем в отдел. Там, по моей просьбе, естественно, участковый составляет на тебя административный протокол по поводу твоего нахождения в общественном месте в нетрезвом виде, после чего я везу тебя в районный суд, где тебя, мелкого хулигана, осудят суток на десять-пятнадцать. Разговор продолжится уже в камере. Без Файки.
— Гражданин Копаев!.. — возмутился Рома. — А это, простите-с, беспределец. Я же дома нахожусь! Какое такое общественное место?!
— А я тебя сейчас на улицу выволоку. В трусах. Чтобы наверняка. Мне тебя что, закрыть не за что, что ли?!
Копаев блефовал, не опасаясь разоблачения. Откуда наркоману Постникову знать, что он уже несколько лет не работает в райотделе?
Рома раскопал в пепельнице, которая стояла на стуле, окаменевший окурок «Примы», раскурил его и уже спокойно спросил:
— Второй вариант?
Другое дело…
— Рома, — Антон подался из кресла вперед, — ты меня очень обяжешь перед собой, если направишь на путь истинный. Сегодня утром недалеко от твоего дома мужика нашли. Он не дышал, и было такое впечатление, словно ему из пистолета сначала один раз в лоб выстрелили, а потом зачем-то еще один раз — в затылок. Ты не знаешь, зачем?
Рома выпучил глаза.
— Какого мужика?..
Завтра его зацепят, и Рома расколется, что его об Эберсе спрашивал он, Копаев.
— Не готов к ответу.
— А почему я должен быть готов?!
— Потому что убили его в то время, когда вы тут меха своим «баянам» рвали. Не серди меня, Незнайка!
— Да я богом тебе клянусь, что ничего не знаю!
Это было похоже на правду.
— Незнайка, а кто из вас на улицу вываливался в первом часу ночи? Вас бабка Макарычиха из окна видела.