Пред иконой стоишь со свечою...

Колодяжная Людмила

Будущего гонцы в Господней горнице

* * *

Вот оно, небо звездное Тайной Вечери предо мной на стене — лунный луч ловлю, время мое позднее, время твое вечное, я пред фрескою в свете резком стою. Дни мои погублены, твои искалечены, звездный луч из окна на стене рубцом, и тенями лица склонившихся иссечены, золотой овал стола завился венцом. Будущего гонцы в Господней горнице, от неба Вечери стена светла, только, как Иуда, в круг ясный клонится тень-предательница — ночная мгла. Время твое звездное, время мое вечное, я стою пред фрескою — резкий свет, небо мое позднее Тайной Вечери, в

каждом нимбе-луночке — лунный след...

* * *

Помнишь, мы разделили небо, как когда-то делили ризы, слева слышались плачи Глеба, справа слышались плачи Бориса. Помнишь, мы разделили дали, луч рассек мир на две окраины, на два рая, и в каждом Авель, святополком-убитый-каином. Жертвы две — дань на две ладони, две ладьи в океане Господнем, в черной ризе да в белой — кони, братья едут спустив поводья. Каждый ангелу равен — с неба каждый облаком-вьется-ризой... Если слева — молитвой Глеба, если справа — молитвой Бориса...

Аввакум

Путь наш очерчен грубо, все ж, различим вдали темные бревна сруба, столб ледяной пыли, голос возвышен трубный — «Будущее гряди!», мы сожжены там будем — руки крестом на груди сложим, готовы к смерти, воздуха рвется слюда, с оледеневшей тверди в пламени бездну, туда в бездну, где сложены ровно, словно бы без труда, но с верой — древние бревна, праведной жизни года сложены без усилья, чтобы был легче дым, руки расправим крыльями — ангелами взлетим, жгут ледяные торосы, в рубище, босиком — ангелы тоже босы — к огненной смерти идем...

* * *

Ризы голосом разрезаны, развеваются в полете — облаками бегут резвыми... Спим, юродивы, в лохмотьях. Прорастут слова — их скашивают, звук, чуть слышный остается — о княгине Анне в Кашине, о Саровском чудотворце. Облаками отгородится даль родная от чужбины, провожает Богородица к облаку-калитке Сына, к горизонту, до околицы, до пустынных трав ковыльных... В час прощальный колокольцы — ангелов задеты крыльями... Ризы, сшиты голосами, отдаляются мелодией — в высь, покинутую нами... Спим в лохмотиях, юродивы...

Свидетельством первым доселе мир жив

* * *

«Но они, услышав, что Он жив,

и она видела, не поверили…»

От Марка…

Свидетельством первым Доселе мир жив, И ласточек веры Строги виражи. Слова Его — стрелы — «Мария! Я здесь! Свидетельством первым Мариина весть. Девичьему взгляду Христос, словно сон, Явился из Сада В обличье ином. И тем, что дорогой В селение шли, Явился Он строгий В дорожной пыли. И те как сумели, Сказали другим, Другие не верили, К чуду глухи. Но все же — Марии Учитель, как сон, Явился впервые В величье ином. И ласточка-точка Ликует, кружит, Вьет кружево строчки, Над жизнью дрожит.

* * *

Ты

несешь в тот далекий проулок тяжесть жизни — невидимый вес, над тобою склонился сутуло, крылья вскинув, невидимый крест, неизбежный свидетель изгнанья, знак опалы средь пальмовых кущ, ты идешь к горизонту сознанья где глас Божий пробился, как луч, где твой голос в ответ ему дрогнул, слившись с кромкою облаков, ты идешь самой узкой дорогой, повторяя молитву без слов, где изжитые жизни рисунки восстают как эскизы, как сны, в каждой, словом оставленной лунке, долго стынет овал тишины, заполняя проулок далекий невесомой прохладой небес — ты несешь неизбежный, высокий, тенью жизни очерченный крест...

* * *

Лён полотенца, восковая свечка, закрыта дверца, будто бы навечно. Дом заколдован: голубых глициний живой волною, памятью о сыне, водой холодной, чашею из глины дом заколдован вечным сном о сыне, чей голос тает эхом-тенью в нише, всё — тишина смывает, слов не слыша... Лён полотенца, свечка восковая горит, как в детстве, тени созывая...

* * *

Уйти... Оставив в тишине покорной былое, что теперь принадлежа другим, вернется в хаос черный, петлей судьбы и в будущем держа тебя, свиваясь жгучим тёрном, цепляясь, чтобы ты не мог уйти, но знал, тропа прочертит мир просторный, качнувшись — от начального пути... Уйти... Оставив в памяти прилежной священный сумрак, стерегущий сад, уйти, забыть, и знать что есть надежда — идти вперед, но приходить назад... Уйти, чтоб сделать шум чужой привычным, забыв о тишине, что ждет, свята — тропой ухода, линией безличной намечена пред бездною черта, но косо перечеркнутое детство сбивает шум поющим голоском, подходит близко, кажется соседством, на мертвом поле — вечным колоском... Уйти, чтобы по той тропе вернуться — к той тишине, что не сумел забыть, и не из чаши — как дитя, из блюдца — по сладким каплям горечь дней допить...

* * *

Не стереть перстами заботу, слова не стереть на листах — проступившие смертным по’том молитвы, стихнувшей на устах, две кратчайшие ее строчки, горчайшую ее грусть — «Пронеси эту чашу мимо, Отче» — строчки, выученные наизусть, обозначающие границу, с которой открывается высота — тело обернуто в плащяницу, душа возлетает с креста, по дорогам тянется горстка идущих в будущее учеников, слов росточки, как иглы острые скрепляют кромки веков...

Читаю я на рассвете...

* * *

Книгу об ангелах читаю, строки стекают рекою со страницы, на половицы, тают, светят, образуя озера покоя на зеркальном паркете. Нет, не рукою, устами сними усталость бесконечную — сколько дней мне осталось до вечности? Не знаю, но вечность снится, пока считаю в книге об ангелах — страницы...