Праздник саранчи
Шрифт:
— Не боишься, Митрофан Романыч, поймают тебя? — спросил Сафронов.
— Я отбоялся уж давно, а ловить меня поздно, меня убьют, другой сыщется… Или нет? Или бандит я, по-твоему?
— Зла от тебя мы не видели, — ответил Александр. — Может, ты и прав, не знаю пока. А человек ты вроде честный, но хитрый!
Митрофан улыбнулся. Отец Федор разлил водку по рюмкам. Чокнулись.
— Как повелось здесь, так пока и будет! — заговорил Митрофан. — Хлеб, винтовки и спирт. У кого они есть, тот и хозяин!
Снаружи все стихло вдруг, и пятьдесят голосов
— Ура батьке! Слава!
— Прощайте, ребятушки! — сказал Митрофан.
Андреевский флаг бился на ветру. Оба войска стояли в походных колоннах.
— …Дай Бог свидимся, а что случится, на Лену уходите, таи я буду и вас всех под защиту возьму! С Богом!
— Прощай и ты, Митрофан Романыч! — отвечали ему из отряда Сафронова.
Стрелки из обоих отрядов прощались между собой, и вдруг все зашевелилось, упряжки стали разъезжаться и, затянув одну и ту же песню, отряды разошлись, одни вправо, другие влево. И стало тихо, только вытоптанный снег и угли от костров…
Солнце. Ясный морозный день. Караван, упряжка за упряжкой, выбирался из глухой тайги на холм. Впереди, в песцовой шубе, якут Андрей Потемкин, на голове его красный атласный платок. За ним нарты Сафронова. В середине каравана ссутулившийся Лазарь. В конце так же спиной полулежал Николай, смотрел назад, но теперь за ним был не пустой след, а в хвост шла упряжка Махотина. Филипп Ильич изредка поглядывал на парня, Николай улыбался…
Солнце вставало над горизонтом. Собаки тяжело вытаскивали нарты из тайги на холм и останавливались передохнуть.
Сафронов встал на нарты, глядел в бинокль. Рядом с ним встал Махотин и, достав свой бинокль, стал тоже смотреть.
Сафронов опустил бинокль, с удивлением оглядел его:
— Это кто ж такой? — спросил он громко. — Какой такой стратег?
— Это комиссар Махотин, — весело ответил Николай. — За Советскую власть нас будет агитировать!
Махотин опустил быстро бинокль, озираясь на смеющихся мужиков.
— Увидели чего-нибудь? — серьезно спросил Александр.
— Так, ничего, чистенько, — так же серьезно ответил Махотин. — Можно идти.
— Ну спасибо… — и Сафронов дал знак трогаться.
Вечер. Заходило солнце. Караван спускался с хребта в долину…
Черное небо, звезды, караван двигался по фиолетовой снежной пустыне, среди чахлых елей…
Караван шел руслом реки, повторяя все ее изгибы. Ветра не было. От людей и собак отваливался пар, замерзая тут же. Вдруг собаки залаяли куда-то вправо. Погонщики взялись за оружие.
За поворотом на одинокой сосне висел человек. Он был в черном полушубке, шапке, за спиной ружье. Руки его не связаны, прижаты по швам, а на груди пришита фанера. На фанере крупными буквами написано — «Вор».
Погонщики, замедляя ход, вглядывались молча в почерневшее лицо повешенного, снова погоняли
На небе мгла. Деревья попадались все реже. Караван шел среди невысоких скалистых гор. Вдруг слева внизу открылась долина; и люди, и собаки встали. В долине стояло пятиэтажное бетонное здание, пристройки, две бетонные коробки цехов, оплетенные трубами, выбитые окна, как черные глазницы, и кругом колючая проволока.
— Уходить надо, — шептал Андрей. — Здесь смерть, кто долго здесь стоит, тот умирает.
Мужики столпившись, слушали его, робко поглядывая не, брошенный завод.
Караван тронулся, пошел прочь, люди бежали рядом с нартами, помогая собакам.
Солнце взошло около одиннадцати утра, небо было чистое и пустое. Петляя между огромными каменными глыбами, нарты поднялись на перевал.
Мужики, останавливаясь, крестились, глядя на другую сторону хребта. Тайга кончилась. Впереди открывалась бесконечная страна, состоящая из белых снежных волн.
— Вот сна, матушка! — Митренко блеснул железными зубами и снял шапку. — Тундра.
— Ну, с Богом! — сказал Сафронов. — Теперь не зевай!
Упряжки пошли вниз…
Не было ни дерева, ни куста, ни камня. Был снег и черно-синее небо. Тундра, как штормовой океан, застывший разом, белый-белый…
Черное небо и холодная фиолетово-розовая корона под звездами — северное сияние. Внизу в бесконечном снежном поле двигалась маленькая живая нитка каравана…
Низкие тучи шли навстречу, на юг. Свирепая поземка заметала собак. Андрей и Александр, стоя на нартах, глядели вперед на маленькую черную точку В безбрежной белой пустыне. Якут кивнул…
Точка сказалась пятью чумами. Караван подходил тяжело, собаки завели свою песню, и сотни собачьих глоток ответили им. У чумов горел костер, стояли мужчины-чукчи, и ждало множество собачьих упряжек…
Андрей и Александр здоровались с чукчами. Погонщики, помогая шестами, быстро меняли собак на свежих. Чукчам отгрузили десять канистр со спиртом…
И снова неумолимо, на север шел караван. С холма йа холм. Кругом только белое, ни души. И вдруг нарты встали разом, и все псы зарычали, словно взбесились. Погонщики, расхватав оружие, стояли молча.
Серая туча впереди покрыла тундру. Тысячи, сотни тысяч оленей шли по тундре на запад, перекрыв дорогу каравану…
Уже и передохнули собаки, и люди обкурились на морозе, а серые олени все шли и шли без конца…
Короткий северный день угас, но караван все шел под зажегшимися звездами, словно единое живое существо, дыша натруженно сотнями собачьих глоток.
И вдруг в небе лопнул серебряный шар, заливая тундру химическим светом, а впереди на холмах зажглись сразу два зенитных прожектора. Воздух взорвался. С обеих стороне крест накрест легли трассы пулеметов. Лучи прожекторов шарили по холмам.