Праздник саранчи
Шрифт:
— Что не стреляешь, Александр Степаныч? — спросил Митрофан Сафронова, стоявшего рядом.
— Мне шуба ни к чему, — лениво отозвался Александр. — Да и не по чину мне в твою ложку стрелять.
— Это что ж за чин у тебя? — удивился Митрофан.
— Ну, ежели ты наместник, то я не меньше майора, а то и полковник при своем отряде.
— Ну это ты загнул! — возмутился Митрофан. — Я себя выше полковника не числю! А ты, значит, старший лейтенант будешь!
Александр улыбнулся:
— Пусть так, но на майорской
— Ну, так еще может быть, — успокоился Митрофан.
К черте вышел якут Потемкин, держа трехлинейную винтовку Сафронова. По знаку он широко расставил ноги и начал целиться. Выстрелил и тут же пошел к шубе, висевшей на шесте.
— Ты чего это? — удивился Митрофан.
— Моя шуба, — сказал Потемкин спокойно.
От нарт, крича, бежал мужик. Добежав до Митрофана, протянул ложку, простреленную аккуратно посередине. Митрофан восхищенно оглядел ложку, подошел к якуту, обнял его:
— Молодец, Потемкин! Вот! — обратился он к остальным. — Как стрелять надо! Адъютантом ко мне пойдешь?
— Не могу, батька, товар везти надо.
— Какой товар, брось.
— Не могу, батька, Сашку не оставлю.
— Все равно молодец, носи шубу! Махотин! — Митрофан поманил Филиппа Ильича.
Потёмкин оглядел на себе шубу и вдруг достал из кармана апельсин. Увидев апельсин, все мужики загоготали.
— Апельсинами балуешься, Митрофан Романыч? — крикнул кто-то.
Потемкин протянул апельсин Махотину, чем снова вызвал хохот. Митрофан, смеясь со всеми, снял с пальца золотую печатку, протянул Махотину:
— Помни и ты меня, Филипп Ильич!
Зажаренную оленью тушу резали огромными кусками. Виночерпий разливал всем, кто подавал кружки, по полной. Стемнело.
Митрофан поставил на нарты видеомагнитофон, включил его, объявив:
— Счас я вам, ребятушки, таких баб покажу, что вам и не снилось. Такие бабы и существовать даже не могут в природе!
Пятьдесят голов уставились в экран телевизора. Садились рядами, прямо в снег, в одной руке кусок жареного мяса, в другой кружка со смесью коньяка и спирта.
Митрофан, посмеиваясь, следил за ними, присев на нарты рядом с отцом Федором. Вдруг он заметил Николая, который топтался рядом с ним.
— Тебе чего? — спросил Митрофан строго.
— Митрофан Романыч, у вас там на боку не маузер висит?
— Маузер, тебе что?
— В жизни маузеров не видел, — сказал Николай ласково.
— Увидишьеще.
— Ты мне продай его, Митрофан Романыч, я тебе два литра спирта дам!
— Чего? — изумился Митрофан. — Видел? — он обернулся к отцу Федору. — Иди, парень, баб смотри!
— Да успеется. Ну пять литров, а?
— Иди от меня, я сказал!
— Да что тебе им делать, продай, а? Митрофан Романыч!
— Уйди, я тебе говорю! — Митрофан огляделся, чем бы кинуть в парня.
— Ну хоть
— Да ты бес! — вдруг сказал отец Федор. — Ты его, Митрофан, высеки!
Николай отошел в сторону и крикнул из темноты:
— Ну десять литров, и попу два, а?
Заиграла музыка.
На экране появилась красивая молодая девушка, и стрелки заревели.
Николай протиснулся в первые ряды, лег на снег у самого телевизора. Рядом с ним мужик, не отрывая взгляда от экрана, отпил шумными глотками из кружки и откусил мясо.
Девушка на экране сняла платье, оставшись в ажурном белье, и стрелки заревели второй раз. Кто-то в задних рядах выстрелил:
— Да тише вы, черти, не видать ничего!
Толпа загоготала.
Появилась вторая девушка, она тоже разделась и подошла к первой. Мужик, сидевший рядом с Николаем, перестал жевать.
Девушки поцеловались, стали ласкать друг друга.
Пятьдесят голов замерли на вытянутых шеях. Стрелки сидели, затаив дыхание, забыв про мясо и спирт. Николай отобрал у мужика кружку и глотнул. Утершись, схватил зубами пригоршню снега. Мужик не выдержал, подбежал к самому телевизору и поцеловал голую женскую задницу на экране. Стрелки взорвались хохотом.
— Ну, Путятин, ну казак!
— Где ж вы ходите, голубушки, здесь я, здесь, идите ко мне, милые! — закричал Путятин, снова поцеловал экран и стал пританцовывать у телевизора под музыку. К нему присоединился еще один, потом еще…
— Митрофан Романыч, батька, да где ж ети бабы есть? Веди нас туда, все как один пойдем! — закричал кто-то.
— Не дойдешь, потому как то в Америке! — ответили ему.
— Врешь! Мы с Митрофаном Романычем и Америке войну объявим!
— Эх, где та Америка, братцы? Да есть ли она вообще на этом свете?
Кто-то запел высоким, красивым голосом. Остальные подхватили разом, грянули старую казачью песню…
Митрофан, отец Федор и Сафронов сидели в палатке. На ящиках, застеленных кошмой, стояла водка, рюмки, закуска, лежали апельсины.
— Вверх на пятьсот километров никого нет, — говорил Митрофан. — А дальше — не знаю. Однако все может быть. Дам я тебе пять своих людей…
— Зачем?
— За моей долей присмотрят, да и мне спокойней будет… — Митрофан выпил водки, подышал. — У меня, Александр, забот хватает. Войско кормить, одевать — деньги нужны! Я за каждый патрон по рублю плачу. У кого семьи — семьям тоже деньги нужны. Костя Гордиенко алмазный прииск разбил, а там человек верный, обещал мне всю приисковую казну сдать. Опередил Костя. Совсем озверел, убийца стал страшный. Никого не щадит, собака! Поймаю, повешу! На двадцать миллионов товару взял! Из-за него уже месяц кутерьма по всей тайге… Эх, я бы на эти деньги пушки купил, вездеходы…