Правый
Шрифт:
– Что – нибудь придумаю. Можно на месяц в детский санаторий ее отправить в Подмосковье. Как она? Согласиться?
– А что делать? Ты приезжай скорее, доченька, поговорим обо всем не по телефону.
– Хорошо, мамочка, Пока, целую.
***
Лафуша Сереге о беременности не сказала. Просто не знала, как он отреагирует. Решила, что все сделает сама. Мысль о ребенке отвергалась изначально. Никаким пеленкам, соскам, ванночкам в ее жизни места не было. Они взяли кредит на квартиру, вступили в долевое строительство. Зарабатывали, конечно, хорошо. Но Серега один не потянет ни кредит, ни пополнение в семье, если бы она ушла в декрет. Сбросить ребенка свекрови? От этой мысли становилось холодно. Сердце сжималось холодными
По утрам тошнило, хотелось соленого. Лафуша скрывала из всех сил.
– Ты чего не завтракаешь? – Серега намазывал толстый слой масла на черный хлеб. Он любил бутерброды только с черным бородинским хлебом.
– Не хочется что–то.
– Лаф, ты бы к врачу. Выглядишь плохо. – Сережа потянулся к жене, хотел поцеловать. У них игра была такая. Сережа целовал ее в кончик носа, а она смешно морщилась и фыркала, как ежик. Сейчас вместо милого фырканья она болезненно сморщилась:
– Гастрит разыгрался. Эти перекусы на работе. Кофе. Надо прекращать кусочничать.
– Вот–вот. Кашки, супчики. Мне нужна здоровая жена. Нам с тобой еще детишек надо нарожать!
– Ну, Сережа! Мы же обсуждали это, и не раз!
Лафуша сидела на кухонном диванчике, сушила феном челку. Вид жующего мужа, запах масла был невыносим. Вскочила, бросила фен и еле успела добежать до ванной комнаты. Рвотные позывы вытряхивали ее до основания. Включила холодный кран, чтобы заглушить все звуки.
– Лаф! Ты чего? Что с тобой? Тебе плохо? Тебя тошнит?
– Нет! Сережа! Все нормально! Не волнуйся.
Оперлась двумя руками о край раковины, увидела свое отражение в зеркале. Красные, опухшие глаза, бледная, в могилу краше кладут. Беременность явно была ей не к лицу. Интересно, кто? Мальчик? Девочка? Нет! Не думать, даже не привыкать. Ничего, просто ничего. Ей плохо. Она больна. Надо лечиться. Все будет хорошо. Никаких мыслей о ребенке. Ни – ка – ких.
– Жена, выходи. Нам пора.
Они ездили на работу вместе.
– Сереж, не жди меня. Я сегодня сама.
– Ты что? Что–то случилось?
– Почему обязательно случилось? Просто мне сегодня надо заехать к Ольге, она меня будет ждать. На работу опоздаю, отпросилась вчера у шефа.
– Ну ладно, звони, заеду за тобой.
– Хорошо!
– Ты что, меня даже не поцелуешь на прощание?
Включила горячий кран на полную катушку, так что вода ударила мощной струей по белой поверхности раковины, рассыпалась брызгами.
– Не могу, Сережик, я в душе. Пока!
Стукнула входная дверь. Ушел. Даже не понял, что душ два раза за утро - это слишком. Закрыла глаза. Как хочется тишины! Лечь на траву. Голову запрокинуть, увидеть голубое бездонное небо. И белые облака. Плывут куда – то. Просто плывут. Собирают капли дождя. Сборщики дождя. Красиво. Когда переполняются каплями дождя, проливаются на землю. Живая вода. Не то, что эта, из крана, пахнущая хлоркой.
***
Аня вела дневник. Сама не знала, для чего. От одиночества, наверное. Пришел третий возраст - возраст осмысления. Пришел и поставил вопрос: кому отдать свою совесть?
О Боге никогда не думала. Правда, в детстве спросила у отца:
– Папа, а Бог есть?
Он задумался на секунду и ответил вопросом на вопрос:
– Если есть, то где?
– На небе! – ответила с детской мудростью.
– Гагарин летал в космос,
Уважение к Гагарину у нее, у девочки, рожденной в пятидесятых годах, было огромным. Раз Гагарин не видел, значит, нет. На этом и закончили. Свято место пусто не бывает. Любовь, а Бог – это Любовь, в сердце жила. Правда, любила сомнительные вещи. Пионерская язычница у ночного костра. Гортанные звуки горнов - вместо благовеста пасхальных колоколов, бодрые песни о Ленине вместо всенощных бдений страдающего от потери Родины Рахманинова, пионерские красные стяги вместо хоругвей, первое мая и
«Мир», «Труд» , «Май» вместо светлого «Христос воскрес», историю о бодрых съездах партии вместо повествований об Сергии Радонежском или Андрее Боголюбском. Вот на таком суррогате и выросла. Надеялась только на себя, боролась. Этакий боец в юбке, «бойцыца», как называл ее муж.
Когда–то, в детстве начала писать дневник первый раз. Мыслей было много, а посоветоваться, задать вопросы было некому. Дневник был подобием исповеди. Душа просила. С мамой не делилась ничем. Бедами, точно, не делилась. Так у них вышло. Мама жила в своем потоке проблем и тоже страдала безмерно от невысказанности, от печалей, от уныния. Кто утешал маму? Где она брала силы жить и работать? У мамы были корни. Она выросла под иконами. У моего поколения эти корни истончились. Вечная мерзлота атеизма не пускала, не давала подпитываться великой силой духовности, веры, надежды, любви. Хилое деревце, карликовая березка. А мы в свою очередь дали жизнь другим. И вот оно – поколение Пепси. Выбирает. Господи, помоги им выбрать, просвети!
Писала свой дневник. Правда, бросила потом. Испугалась, что кто- нибудь прочтет, заглянет к ней без спроса. Года через три нашла заветную тетрадочку, перечитала и удивилась. Писала другая девочка, знакомая до боли, но не Аня. Но интересно было очень, как будто посмотрела на себя со стороны. Это ощущение захотелось испытать. Да и потом однажды проснулась и поняла, что проживет очередной день, а он уйдет, не попрощавшись. Унесет звуки, запахи, картинки, людей. Унесет безвозвратно, в вечность. И стало так жалко, до слез. Оставить его, притянуть за тоненькую ниточку своего почерка к листочку бумаги, завязать на узелочек памяти. А потом, как – нибудь прочитать, пережить еще раз. Почему нет? Пережить еще раз…
***
Жизнь поначалу напоминала сказку. Но мои сказки всегда заканчивались подвально. Хотя я их придумывала достаточно оптимистично. Вот хотя бы проба мужа. Всю жизнь мечтала о немногословном мужчине. Маленькая слышала, как дедушка, стукнув кулаком по столу, орал: « Брехунов не люблю». Тогда и не поняла, кого он не любит, но на ус намотала крепко. Позже пришло понимание. Лучше мужик – солдафон, чем этот самый, дедушкин. Солдафоном был папа. До блеска начищенные сапоги, колючая шинель, стальная натяжка гладко отполированных мышц на лице, пронзительный запах одеколона и страх при его виде. Хотелось вытянуться в струнку, поправить одежду и застыть, мимикрировать, спрятаться. Муж не был похож на папу. У папы ноги как у солиста балета, у мужа как у кавалериста, у папы до блеска выбритое безукоризненное лицо, у мужа – щетина трехдневная, папа - шаркун, джентльмен, муж – увалень, папа жаден, муж щедр. Хотя рос в голод. Но мать умудрилась создать у него ощущение финансового благополучия, и это при бедности. Семья простая, но она делала так, чтобы мальчик не понимал. Тогда это было легко. Все вокруг имели ровно столько. Однажды, в кинотеатре я поклялась, что если он пересчитает сдачу, никогда не выйду за него замуж. (Когда–то отец, параллельно нашептывая маме комплименты, деловито мусолил купюры, прежде чем аккуратно засунуть их в бумажник). Муж достал из кармана мятую пятерку, просунул в окошечко, а сдачу сгреб неуклюже и положил в карман, не считая. Я пошла с ним под венец под девизом: « Я буду с тем, кто будет любить меня!».