Правитель империи
Шрифт:
Нет, я не ханжа, здесь совсем другое. Страшное. Гаснут цвета времен…».
Виктор вздохнул, отпил немного из стакана. Как всегда, холодный сок успокаивал.
— Джошуа, голубчик, нам пора, — вдруг услышал он призывный шепот. Он оглянулся и вздрогнул. К нему наклонилась какая-то женщина.
— Это недоразумение, скорее всего. Я — не Джошуа, мадам, — Картенев улыбнулся, встал, раглядывая незнакомку. Она была лет сорока, миловидна, но с явными признаками преждевременного увядания: морщинки у глаз и у рта, естественная седая прядь негустых темных волос. Одета она была в черное платье с глубоким декольте. На толстом браслете из белого металла мрачно посверкивал огромный рубин.
— Мой славный Джошуа, — дама махнула рукой бармену и на столе тотчас появилась водка с апельсиновым соком. — Прошлый раз ты сбежал,
«Час от часу не легче, — раздраженно подумал Виктор. Пьяная. Да к тому же еще и психопатка». Дама игриво почесала его щеку рубином.
— Джо-шуа! — пропела она. — Котено-чек! Условия игры прежние. ты меня первый поцелуешь — я плачу пять тысяч. Я тебя первая поцелую — платишь ты!
Она быстро выпила свою водку, ухватилась за край стола обеими руками. «Как спринтер перед стартом!» — мелькнула мысль у Виктора.
— Начинаем при счете «три!» — радостно сообщила дама. Итак, р-р-раз, два-а-а…
— Ей Богу, я не Джошуа! — успел крикнуть Картенев, отбросил кресло и выбежал в коридор. «Десять тысяч… пятнадцать… — неслось ему вдогонку. Он взбежал по лестнице на бельэтаж, быстро пошел мимо каких-то дверей, лоджий, боковых лестниц, ведущих наверх. Услышав пока еще далеко за собой проворные шаги, Виктор выругался и юркнул в первую попавшуюся дверь, благо она была не заперта. Сдерживая дыхание, он приложил ухо к двери: шаги проскочили мимо и смолкли. „Какое счастье, что хоть этот проход здесь не покрыт коврами“, — подумал Картенев и повернулся спиной к двери. Он находился, видимо, в большой комнате. Стены, потолок, пол — все тонуло в зеленой мгле. Терпко пахло табаком, чем-то сладким. Вскоре он уже мог различать предметы и людей. В помещении было пять мужчин, одетых в восточные халаты. Трое неподвижно лежали на широких диванах, двое сидели в креслах и курили из кальянов причудливой формы. Никто не обратил на него внимания, не шелохнулся. Виктор стоял, смотрел на курильщиков неведомого ему зелья и чувствовал, как у него постепенно начинает кружиться голова. Один из лежавших на диване блаженно улыбнулся. Другой залепетал тихо и несвязно: „Мадам, увольте… режьте билеты… Джой, ты видишь Абердин?..“ И вдруг громко захохотал.
Сидевший в ближнем ко входу кресле встал, выпустил кальян изо рта, вперил остекленевший взгляд во что-то видимое ему одному. „Призраки“, подумалось Виктору. Постепенно, как в замедленном фильме, все — стены, люди, диваны, — стало наползать друг на друга, ломаться, заволакиваться оранжевыми подтеками. С огромным трудом он нащупал ручку двери, вывалился в коридор.
Очнулся он на кресле в лоджии. Прошло, видимо, несколько минут. Мимо него пробежали две девушки. За ними торопливо проследовал мужчина. И в наступившей темноте, где-то шагах в двадцати от Картенева раздался призывный монолог: „Джошуа, котеночек! Приди в мои объятья! Я чувствую — ты здесь. Я найду, найду тебя. И страсти моей не будет предела! Джо-шуа!“.
Хотя его поташнивало и лихорадило, он выскользнул бесшумной тенью из лоджии и вбежал в одну из последних комнат по правой стороне коридора. Навалился спиной на дверь и, ослепленный ярким светом, зажмурился7 „Ты звал его, Генри?“ — услышал он грубый женский голос.
Открыв глаза, Картенев увидел странную картину. На полу в центре комнаты на четвереньках стоял голый мужчина. Он был крупных размеров, с бычьей шеей, могучими плечами и спиной.
Верхом на ней сидели две девицы, обе в малиновых бикини. Обладательница грубого голоса стояла чуть в стороне. на ней были красные трусики и высокие черные сапоги. В руках она держала длинный, толстый хлыст. „Я тебя спрашиваю, Генри!“ резче, чем прежде, сказала она. Мужчина повернул лицо к Картеневу, прищурил близорукие глаза и плачущим голосом проговорил: „Ну, Эдна, ты же знаешь — без очков я слепой, ну аб-со… аб-со-лютно с…слепой“. Язык его заплетался, пряди седых волос упали на лоб. „Ты у меня живо прозреешь!“ — Эдна умелым движением рванула хлыст: „З-з-з-а-х!“. „О-о-й!“ — Генри с двумя всадницами мгновенно очутился у ног Картенева. Тяжело дыша, он пытался рассмотреть лицо пришельца. Мурлыкая какие-то песенки, девицы щекотали его, били пятками по животу, пришпоривали. В воздухе висел терпкий запах пота, винного перегара, каких-то резких духов. „Ну же?“ — хлыст предупредительно щелкнул. „В раз… первый раз его вижу-у!“ —
— Тебе чего налить? — спросил он.
— Молока, — ответил Картенев, садясь на низенький круглый табурет. Больше всего я хотел бы сейчас выпить стакан горячего молока.
— Есть все, что угодно, кроме этого.
— А, налей чего-нибудь. А где Беатриса?
— Ее, как особо почетную гостью, Райдхэрст пригласил посетить какую-то Бухту Тихой Радости.
— А что это?
— Откуда мне знать? Райдхэрст не пояснил.
— Не знаешь, надолго? По домам, пожалуй, пора, — Виктор прислушался к отдаленным, неясным звукам, облегченно улыбнулся. Ничего похожего на гортанное „Джошуа“.
— Сказал, что через десять минут вернутся. Думаю, вот-вот появятся.
— И в самом деле, легки на помине, — Картенев и Раджан встали.
— Вот и мы! — воскликнула громче обычного Беатриса, подходя к их столику в сопровождении адмирала. — Не думаете ли вы, джентльмены, что наступило время прощаться?
„Чем-то она возбуждена, взбудоражена, что ли, — подумал Раджан, но спрашивать ни о чем не стал. — Захочет, сама расскажет“.
Прощались с адмиралом в зале с бильярдом.
— „Вечно спящего Уолли“ нет, — обвел руками пустые кресла Райдхэрст. — Можете проверять часы. так и есть — пять минут третьего.
Беатриса протянула ему руку: — Посещение вашего клуба, адмирал, было не только приятным, но и познавательным.
„Точнее не скажешь“, — подумал Картенев.
— Лестно слышать. Рад. очень! — Райдхэрст вкладывал в прощальные рукопожатия всю теплоту гостеприимного хозяина. Благодарю за визит, за удовольствие от знакомства…
В машине молчали. Беатриса вспоминала посещение Бухты Тихой Радости. Ею оказалась сравнительно небольшая комната.
Стены, потолок, ковер — все было идеально белого цвета. В комнате не было ничего, кроме двух кресел в центре, невысокой панели с приборами и рулей высоты. Адмирал, ставший сугубо сосредоточенным, деловитым жестом пригласил гостью занять левое кресло, сам расположился в правом.
— В эту комнату, — начал он свои пояснения, — допускаются всего шесть членов клуба. Все они — отставные генералы и адмиралы. Все в прошлом военные летчики. Исключение было сделано лишь для трех сенаторов. Крупные боссы! Кресла, в которых мы сидим, сняты с одного из списанных бомбардировщиков Б-52 после начала вьетнамской кампании.
Он надел на голову наушники, другие передал Беатрисе.
— Сейчас будет создана полная иллюзия полета, — он бросил на девушку придирчивый начальственный взгляд. — Все, что вы увидите сейчас, совершенно секретно. А то есть, знаете ли, слабонервные. Один сенатор, мы в него так верили! — истерику после такого „полета“ закатил. „Вы (это мы-то!) койоты, поджигатели и кто-то там еще!“. Мы — патриоты. Для нас Америка прежде всего! А тому сенатору — между нами — наши парни кое-что готовят. Красный провокатор!
Адмирал поправил наушники. Выражение лица его стало суровым: Внимание!
Райдхэрст нажал кнопку на панели управления. И сразу она засветилась множеством огней. Одновременно свет в комнате погас. Взревели двигатели. Сзади вспыхнул луч кинопроектора и по стенам и полу побежали широкая взлетная полоса, ангары, еще какие-то аэродромные строения. „Летим“, сообщил адмирал. Дома стали быстро уменьшаться в размерах. Постепенно вырисовывались очертания Большого Чикаго. Райдхэрст склонился над панелью. По стенам, полу, потолку поплыли сероватыми клочьями облака. „Пересекли Канаду. Идем к полюсу“, — голос его звучал бодро, оптимистично. Беатриса пыталась рассмотреть что-нибудь внизу, но видела лишь облака, облака, облака.