Правитель Аляски

Кудря Аркадий Иванович

Яновский ответил резко, с оттенком оскорблённого самолюбия:

— Я, Александр Андреевич, в любви к вашей дочери признавался, а не к вашему состоянию. Что же касается вашего капитала, то можете верить мне: размеры его меня мало волнуют. Я надеюсь, что своим трудом смогу обеспечить Ирину Александровну. Мне даже странно как-то было услышать от вас подозрение, не покушаюсь ли я на ваше состояние под предлогом сватовства к вашей дочери.

— Ну будет, Семён Иванович, будет. — Баранов, чтобы успокоить Яновского, с дружеским видом слегка сжал его запястье своей сухонькой рукой. — Обидеть

я тебя и не думал, а теперь окончательно вижу, что ты достоин моей дочери. Я согласен на ваш брак и готов вас благословить.

Яновский порывисто вскочил с места и дёрнул головой.

— Премного благодарен, Александр Андреевич!

Баранов, встряхнув индейскую погремушку, вызвал к себе Терентьева.

— Позови, Григорий, Ирину. Скажи ей, что у меня Семён Иванович. Пусть придёт.

Ирина появилась очень быстро, ждала, должно быть, вызова. По лицу Яновского она сразу поняла, что всё в порядке.

— Семён Иванович руки твоей, Иринушка, просит, — ласково сказал Баранов. — Я сказал, что согласен. Встаньте рядом. — Баранов соединил их руки, поочерёдно поцеловал обоих в лоб. — Дай Бог вам счастья!

На этом разговор не завершился. Жениха оставили на чаепитие. Баранов спрашивал, позволено ли ему задержаться здесь после ухода «Суворова», упомянул, что с радостью примет мужа дочери в свой дом. Договорились, что венчание состоится через месяц, в первой половине января.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Ново-Архангельск,

декабрь 1817 года

Спрыгнув на камни, Тараканов махнул гребцам рукой:

— Ну, бывайте, братцы, спасибо вам!

— Бывай и ты, Тимофей. Поди, ещё встретимся здесь, — ответил за всех один из матросов.

Со свинцово-серого неба медленно падал снег. Тараканов вытянул перед собой ладонь и поймал несколько снежинок, глядя, как пушистые звёздочки мгновенно превращаются в капельки воды. Снег лежал на покрывавших склоны гор разлапистых елях, на поленницах дров и крышах домов. От заснеженного пейзажа на него пахнуло чем-то родным, уже забытым за время, проведённое в южных краях.

Добравшись с охотниками-алеутами до Калифорнии на корабле «Игл» под командой Томаса Микка, Тараканов, как они и договорились с Дейвисом, оставил своих людей промышлять на американском судне морского зверя, а сам высадился по пути в селении Росс. Он доложил Кускову об отъезде доктора Шеффера в Макао с намерением попасть в Санкт-Петербург и сообщить о бедственном положении оставленных на Сандвичевых промышленников. «Мне, Иван Александрович, очень надо бы поскорее до Ново-Архангельска добраться, чтоб известить обо всём Александра Андреевича», — закончил просьбой Тараканов. «Поможем», — пообещал Кусков.

Правитель Росса быстро снарядил в поход шхуну «Чириков». Её загрузили мясом и овощами, и шхуна взяла курс к северо-западным американским берегам...

От Кускова Тараканов уже слышал, что в Русскую Америку пришла под командой капитан-лейтенанта Гагемейстера очередная кругосветная

экспедиция аж из двух кораблей. Оба стояли сейчас на якорях в ново-архангельской гавани, и, пока плыл от «Чирикова» на шлюпке, Тараканов с почтением обозрел громаду «Кутузова» водоизмещением никак не менее пяти сотен тонн. Такие большие суда в местную бухту ещё не заходили. Растёт и крепнет компания, позволяющая себе приобретать столь крупные корабли. «Ильменя» он не углядел: должно быть, ремонтируется в доке. Но недалеко от берега покачивался на волнах компанейский корабль «Открытие». В отличие от прежних времён не видно ни одного американского судна, и в этом Тараканов приметил ещё один знак происходящих здесь перемен.

Он не случайно с таким тщанием изучал стоявший в гавани флот. При встрече с Барановым предстояло убедить главного правителя, насколько важно поскорее отправить один из этих кораблей на Сандвичевы, чтобы забрать оставленных там промышленников и алеутов.

В селении у Тараканова было своё пристанище, где он жил в перерывах между морскими походами, — комната в доме, который занимал со своей семьёй старовояжный Кузьма Батурин. Кузьма был женат на кадьякской алеутке, крещённой Фросьей. У него подрастали два сына, Пётр и Семён, и по дороге к дому Тараканов пытался вспомнить, сколько же лет уже сыновьям Кузьмы. Старшему, Семёну, вроде никак не менее восемнадцати, жених.

Да, нежданно-негаданно затянулось его плавание на «Ильмене»: почти четыре года, пожалуй, не был в Ново-Архангельске. И здесь, в селении, тоже свои перемены. Ещё с палубы «Чирикова» увидел он над крышами селения свежепокрашенный купол наконец-то построенной церкви — давней мечты Баранова.

Дверь дома была открыта. Пройдя через заставленные вёдрами и мешками сени, Тараканов оказался в небольшой кухне. В нос ударил застоявшийся запах прелой одежды, кислых щей.

Хлопотавшая у печи женщина оглянулась и, увидев вошедшего, всплеснула руками:

— Ой, Тимофей Осипович, Тима, вернулся-таки, пропащий!

В чёрных волосах Фросьи уже наметилась близ макушки седина.

Тараканов подошёл к ней, обнял за плечи, приложился губами к щеке.

— Здравствуй, Фрось юшка, где ж сам хозяин?

— Да тута, тута он, отдыхает. В ночную смену нонче заступал.

— В какую смену? — не понял Тараканов.

— Не знаешь, што ль, Кузьма уж третий год как караул у крепости несёт. Шибко кости у него стали болеть на промыслах, вот и напросился у правителя, чтоб его в караульную службу определили.

Фросья открыла дверь в горницу и звонко позвала:

— Кузьма, слышь, Кузьма, проснись, Тима Тараканов вернулся!

Послышалось недоверчивое:

— Ох ты! Неужто впрямь Тима?

Вскоре вышел и сам Батурин, в чёрных, подпоясанных тонким ремнём портах, с голой волосатой грудью. Был он высок, жилист, с взлохмаченными седоватыми волосами.

Друзья обнялись, пробуя силу друг друга.

— Ну хорош, хорош, отъелся небось на Сандвичевых! — говорил, освободившись из железной хватки приятеля, Батурин и тут же — Фросе: — Сготовь-ка нам, мать, что-нибудь для встречи. А ты, Тима, проходи, пока Фрося стол накроет, в горницу, расскажешь, как жил-был, много ль добра нажил.