Правитель Аляски
Шрифт:
Антипатр слушал этот рассказ с горящими глазами.
— А не было ль страшно вам во время боя? — застенчиво спросил он.
— Нам тогда не до страха было, — сказал Понафидин. — Яков Аникеевич не даст соврать, а только такой энтузиазм в каждом был, такое страстное желание победить, такая вера, что не устоять туркам против русского оружия! И это прежние наши победы, когда брали остров Тенедос и разгромили турок в Дарданелльском сражении, вселили в нас веру в непобедимость русского флота и в счастливую звезду Сенявина.
— Я слышал, — подал голос лейтенант Яновский, — что после
— Были такие разговоры, — нахмурился Понафидин. — И среди командиров кораблей наших некоторые так считали. А я думаю, прав был тогда Сенявин. Он предпочёл к острову Тенедосу вернуться, чтобы выручить из осады истекавший кровью гарнизон крепости. Ежели б не вынудил он турок снять осаду, весь гарнизон, шестьсот русских, не смог бы устоять и был бы вырезан. То правда, что окончательно разбить турецкий флот труда не представляло, но простил бы себе адмирал потерю гарнизона в Тенедосе?
— Где же сейчас славный Сенявин? — полюбопытствовал Баранов.
— В отставке, — хмуро сказал Понафидин, — не у дел. И будто бы в опале даже.
— Что ж так, провинился чем? — с большим интересом спросил Баранов.
Понафидин мрачно молчал. Паузу пришлось заполнять Подушкину.
— Разное о том говорят, — уклончиво начал он. — Был слух, что морской министр де Траверсе недоволен им. А ещё говорили, будто государь император разгневался из-за того, что принял Сенявин не поставив его в известность, от офицеров флота в подарок серебряную вазу с памятной надписью — В благодарность за сражение при Афонской горе.
— Я же слышал, — дерзко выступил Яновский, — что причиной опалы было недовольство Дмитрия Николаевича Тильзитским миром с Наполеоном которым все завоевания русского флота у тамошних берегов ликвидировались.
— То вернее, пожалуй, — глухо сказал Понафидин. — Благодаря действиям эскадры Сенявина мы на Средиземном море крепко встали. На острове Корф военно-морскую базу оборудовали. Славяне черногорские и греки в нас братьев и избавителей видели. Русский торговый флаг господствовал тогда в Средиземноморье, и всё это французам очень не по вкусу пришлось. Вот они, воспользовавшись другими своими победами, на суше, и вынудили наших в Тильзите отказаться от этих завоеваний. Как же Сенявин мог одобрить всё это, за что же тогда русские моряки кровь проливали?
— А что, — заинтересованно спросил Баранов, — неужто русское оружие и торговле там помогло?
— Ещё как помогло! — ожил Подушкин. — Да ежели б не ушёл наш гарнизон с острова Корфу, торговля наша и на Черном море, и в Средиземном процветала бы. За те годы, что наш флот там стоял, число русских торговых судов знатно прибыло...
Баранова этот разговор как-то приятно взбодрил своим патриотическим духом. Вот же как, с удовольствием думал он, болели русские моряки за интересы державы в далёком Средиземноморье. Такие, как Понафидин, должны были понять и его чаяние закрепиться на Сандвичевых островах.
Новыми глазами смотрел он сегодня и на Подушкина. До сих пор тот не говорил так подробно об участии в кампаниях
Провожая офицеров «Суворова», Баранов едва не забыл, что хотел представить им свою дочь. Но случай помог. Когда они выходили из банкетного зала, сверху донеслись звуки фортепианной музыки.
— Что это? — удивился Яновский. — Никак, кто-то на фортепиано играет? Прямо диво какое-то! Здесь — и вдруг эта музыка. По-моему, Бах...
— Дочка моя, Ирина, упражняется, — обыденно заметил Баранов. — Да ежели желаете, господа офицеры, поднимемся наверх, посмотрите библиотеку, и с дочерью познакомлю.
— С удовольствием! — чуть не в голос ответили гости.
Большой зал библиотеки был освещён лучами закатного солнца. Хрупкой, почти игрушечной выглядела на фоне огромных, с полу до потолка, шкафов, заполненных книгами, фигурка сидевшей у фортепиано черноволосой девушки. Она прервала игру, услышав шаги поднявшихся в библиотеку мужчин, встала со своего стульчика и, одёрнув платье, смущённо склонила голову.
Баранов подошёл к ней, нежно взял за руку и, кивнув на столпившихся в дверях офицеров, сказал:
— Познакомься, Иринушка, это гости наши, с «Суворова».
Девушка вновь, слегка покраснев, потупила голову.
— Мы прервали вашу игру, — извинился Понафидин. — Пожалуйста, продолжайте. Это так, право, необыкновенно — слышать в такой глуши фортепиано.
Ирина вопросительно взглянула на отца.
— Играй, Иринушка, играй, — ласково ободрил Баранов.
Её пальцы опять легли на клавиши. Морские офицеры подошли ближе, встали чуть сбоку от инструмента. И вот вновь полилась сдержанная, словно размышляющая о сокровенном смысле бытия, мелодия Баха.
Лейтенант Яновский с растущим изумлением смотрел на эту хрупкую, грациозную девушку с тёмными как вороново крыло волосами, бледно-матовой кожей, с точёным аккуратным носиком. «Как она изящна, — думал он, — мила, как тонко чувствует музыку. Кто бы мог подумать, что у старого правителя Русской Америки такая юная и красивая дочь!»
Остров Ситха,
август 1817 года
Ялик, подчиняясь движениям гребцов, легко скользил по тихой глади пролива. Лейтенант Яновский только что уступил своё место на вёслах Антипатру Баранову и сейчас вновь сидел на корме рядом с Ириной.
— Далеко ещё? — спросил он юношу, который старался приноровиться к ритму своего напарника, лейтенанта Новосильцева.
Антипатр, бросив беглый взгляд на берег, знающе сказал:
— Теперь уж недалече. Минут через двадцать прибудем.
— Смотрите, орёл рыбу поймал! — звонко вскрикнула Ирина.
Впереди по ходу лодки мощными махами огромных крыльев тяжело поднималась от воды большая белоголовая птица. В вытянутых лапах, сверкая серебром, извивалась увесистая рыбина.