Правило крысолова
Шрифт:
Трясясь в трусиках и рубашке, пробежала к сараю, из которого, помнится, выглядывал любопытный бычок. Огляделась. Присела и тут же вскочила. Не знала, что крапива так жалится, даже присыпанная снегом! Кое-как справившись, я хотела уже бежать к дому, предчувствуя тепло перины на покачивающейся сетке, как услышала рядом шаги.
Опять присела. Шаги затихли. Дурацкая ситуация. Еще минуту посижу, и придется встать, чего сидеть, стук моих зубов будет слышен на весь двор. И тут я поняла, что шаги приближаются, только они стали более осторожными. В квадрате света, падающего из окна веранды, я увидела рядом с собой огромного размера сапог. И вдруг так заколотилось сердце, что пришлось прижать его рукой.
Меня подняли вверх из положения сидя, согнувшись. Сначала, обхватив рукой под живот, пронесли несколько шагов, потом перевернули в воздухе, и вот я уже
– Добрый вечер. – Я ничего лучше не придумала, как поздороваться. – Я вышла по необходимости, ты меня испугал. Надеюсь, мы идем не в пруд купаться, я и так замерзла до посинения… – Тут я обнаруживаю, что вся горю огнем. Но в пруд все равно не хочется. Куда же мы тогда идем, удаляясь от дома? А… В баню, конечно. Как там Лора приговорила? Обделенный мышлением крупный великолепный самец – дитя природы, обнаружив меня, полуголую, в три часа ночи у сарая, тащит в то самое место, куда уже носил однажды, куда еще меня нести, в самом деле…
Нет, только не это… Не надо так делать! Но трусы уж точно не надо снимать, нет!! Послушался. Я стою в предбаннике в одних трусах, закрыв грудь руками. Что он себе позволяет, в конце концов?! Ему, вероятно, мамочка так объяснила процесс ухаживания, или выхаживания зашибленных следственным изолятором девушек. Интересно, он понимает по губам? Резко дергаю его за руку и говорю, показывая пальцем на свой рот:
– Не надо меня раздевать, я сама! – и обнаруживаю, что ору и жестикулирую.
Мужчина протягивает руку и нежнейше захватывает пальцами мои губы. Потискав их немного, опускает пальцы на подбородок, потом ниже, надавливает указательным пальцем на впадинку внизу шеи. Ноги мои слабеют, в слабом свете лампы я вижу, как краснеет у него лицо. Когда он убрал палец с шеи, меня как будто отключили, я почувствовала, что падаю. Не упала. Меня несут вниз головой в следующее помещение. Я даже не пытаюсь найти объяснение накатившему на меня инфантилизму, я приготовилась уже сказать кое-что, но поняла, что, пока вишу вниз головой, он все равно не видит моих губ, да и что тут можно сказать!.. когда тебя сажают в корыто с водой!
Устраиваюсь поудобней, укладываю голову, свешиваю ноги наружу. Что?… А, трусики. Ладно, снять так снять. Я показываю пальцем на его широченные холщовые штаны. Он молча кивает и стаскивает их, бросает в угол. Сюрприз: он без трусов. А Лора уверена, что таких великолепных самцов можно уговорить только с двумя бутылками. Ничего подобного, достаточно побегать по двору в холодную ночь поздней осенью в одних трусах и рубашке. Интересно, как на него, сына природы, действует забой скота? По крайней мере в данный момент особого эротического возбуждения не наблюдается. Натер лохматую мочалку и намыливает мою ногу. Намылил. Смыл. Еще раз намыливает. Теперь – руку. Нет, так не бывает. Я представила, как он ставит меня в корыте и намыливает все остальное, и вдруг поняла, осмотрев его близкий спокойный член, что он моет меня, как ребенка!
Так оно и было. Меня поставили, намылили, смыли, потом еще раз намылили. Потом отнесли в парилку, слегка похлестали вениками, окатили холодной водой, потом горячей, потом опять – холодной. Стало скучно. Пока меня, обмотанную простыней, тщательно промокали, я потаскала его за нос, потом зажала ноздри. Стоя на скамейке (после тщательного мытья меня обмотали простыней, перенесли в предбанник и поставили на скамейку), я обнаружила, что наши головы находятся на одном уровне, и постаралась запомнить его лицо, с открытым ртом – нос я все еще зажимаю, с веселыми глазами, широкими густыми бровями, вдруг сердито нахмурившимися, чтобы ребенок не баловался, и глаза тут же показали, что это в шутку. Передний зуб у него чуть-чуть сколот. Оставляю в покое нос и трогаю пальцем скол. Мужчина тут же услужливо ощерился и продемонстрировал остальные зубы. Зубы у него в порядке. Вздыхаю. Кому рассказать – не поверят! Неужели Лом был прав и он – умственно отсталый? Все. Процесс вытирания закончен, меня посильней заматывают в простыню, теперь обе руки укутаны, не пошевелить, а его большая ладонь захватывает мой затылок, приближает лицо к губам, и губы эти осторожно трогают мои щеки, веки, нос и вдруг замирают у моих губ. Так близко, что я слышу их жар и цепенею. Больше всего на свете я хочу, чтобы меня наконец размотали и…
Не размотали. Замотанную в простыню, меня несут теперь по-другому – как младенчика, у груди, покачивая, но без «баюшки-баю». Описать, что я в этот момент
Совершенно изнемогшая от ненормальности происходящего, озверевшая от подобного обращения и незавершенности самой великолепной любовной игры, в которую мне приходилось играть, я поворачиваю голову и впиваюсь изо всех сил зубами в грудь мужчины. Остановился. Напряг мышцы груди и покорно ждет. Он что, думает, я решила так поужинать? Я уже собралась заорать во все горло от отчаяния и желания прибить этого идиота, но он закрыл мой рот губами. Поцелуя как такового не получилась, потому что я почувствовала соленый привкус, отстранилась и обнаружила, что его рот в крови. Облизываю свои губы. Я прокусила ему грудь. Что со мной происходит, черт возьми?! Где я и что вообще делаю?
Мне стало так жалко себя, замотанную в простыню и дрыгающую ногами, укусившую до крови идиота, намылившего меня во всех местах, облитую вчера поносом шимпанзе, меня, которой, вероятно, скоро предстоят очередные и самые страшные похороны, проспавшую две ночи в тюремной камере, подставившую себя двум потерявшимся детям – детей мне тоже стало очень жалко, и бабушку, и даже замученную дрессировкой шимпанзе – так жалко, до истерики и ведра слез. Все кончилось хорошо – я зарыдала, обильно поливая слезами полоску стекающей крови на груди сына хозяйки. Меня уложили на перину, укрыли одеялом и даже покачали прогнувшуюся сетку. Дети, конечно, от моих криков и рыданий проснулись, Лора, правда, почти не участвовала в утешении, она глаз не могла отвести от голого Богдана, но все равно, даже не глядя, нащупала мою голову и гладила по волосам, а когда Богдан ушел и Антон, поплакав со мной немножко, тоже угомонился и лег в кровать, она легла рядом со мной и немедленно стала выяснять, как именно у меня с Богданом все было. Узнав, что ничего не было, прижала мою голову к себе и разрешила:
– Тогда, конечно, плачь!
Я проснулась, как от толчка. Нащупала на стуле свои часы. Около семи. Ладно, если уж я проснулась, надо все основательно проверить. Натягиваю на себя свою одежду, еще прихватываю в коридоре чей-то ватник, одалживаю сапоги. И вот, с трудом передвигая ноги в огромных сапогах, я иду к пруду и на фоне светлеющего неба и тонкой розовой полоски у горизонта выгляжу на пригорке, вероятно, как навозный жук, ползущий куда-то на задних лапах.
У пруда стоят двое мужиков, курят и переговариваются. Один из них держит сапоги, другой – ворох одежды. Я осматриваю серую поверхность воды, и в это время Богдан выныривает на середине пруда. Мужики загалдели, один что-то доказывает, другой категорично требует: «Проиграл – плати!»
Плетусь к дому. Итак, он купается, похоже, в любое время года. Зимой, вероятно, приходит на пруд с ледорубом, чего еще ждать от мужика, вытворяющего такое в бане с голыми девушками.
Хозяйка позвала меня в кухню и вручила огромную чашку кофе. Она варит его в кастрюле. Еще бы, я насчитала семь… девять человек за столом. Стараются откровенно меня не разглядывать, а те взгляды, которые я отлавливаю, какие-то жалостливые.
– Я как раз рассказывала, что ты взяла на воспитание детей своей тетки. – Хозяйка подвигает ко мне кувшин со сливками. Я уже знаю, что они не льются, и ищу глазами чистую ложку на столе. – Как жить-то будете? Ты небось своими фильмами на троих не заработаешь. Девчонка опять же с причудами. Мальчик, я думаю, неприятностей не доставит, а девчонка – огонь!
Место ее сына не занято.
Весь дом пропах кровью. Или сырым мясом. Опускаю нос в чашку и с наслаждением вдыхаю запах крепкого кофе. Именно в этот момент я решила, что она мне нравится. Хозяйка мне нравится. Мне нравится, как она курит и разговаривает одновременно, как варит кофе, как почувствовала с одного взгляда детей, мне нравится ее посуда, занавески на окнах, холодная зелень ее глаз, и черные волосы, и профиль постаревшей персидской княжны.
Пока она вынимает из духовки пирожки, я жадно ее разглядываю и вдруг ловлю себя на сравнении. Ксения и Ханна… Свекровь и невестка. Из отрывочных разговоров я поняла, что привязанность их была такой сильной, что в один прекрасный день Ксения честно сказала мужу, что любит Ханну и спать с ним будет уже как бы изменяя той. Они с Ханной понимали друг друга с полуслова, не просто с жеста, а с намека на жест.