Правило четырех
Шрифт:
— Если в какой-то момент остановить все атомы и принять в расчет их положение и направление движения, тогда, если у вас действительно все в порядке с алгеброй, вы сможете вывести формулу всего будущего.
— Да, — дрожащим голосом отвечает учитель, пораженный мощью ее разума. — Да, насколько я знаю, ты первая, кому это пришло в голову.
Вход в художественный музей, похоже, открыт, что можно считать небольшим чудом в праздничный вечер. Кураторы музея — люди не совсем обычные; половина из них тихие и незаметные, как библиотекари, другая половина — угрюмые и мрачные, как художники, и мне почему-то представляется, что большинство из них скорее
Маккормик-Холл, где размещается отделение истории искусства, расположен чуть в стороне от самого музея. Из-за стеклянной стены, точно из аквариума, за нами наблюдают охранники. При всех атрибутах, свойственных живым, реальным людям, они, молчаливые и абсолютно неподвижные, кажутся экспонатами некоей авангардистской выставки, на одну из которых меня однажды водила Кэти. Табличка на двери гласит: «СОБРАНИЕ ЧЛЕНОВ ПРАВЛЕНИЯ ХУДОЖЕСТВЕННОГО МУЗЕЯ».
Другая надпись, помельче, извещает: «Музей закрыт для публики».
Я останавливаюсь в нерешительности, однако Пол смело идет вперед, в главный холл.
— Ричард!
С десяток попечителей оборачивается на его крик, но знакомых лиц среди них нет. Развешанные на стенах картины похожи на яркие окна, единственные цветовые пятна в этом унылом белом помещении. Соседний зал оживляют отреставрированные греческие вазы, поставленные на невысокие, по пояс, пьедесталы.
— Ричард! — уже громче повторяет Пол.
Венчающая плотную длинную шею лысая голова Кэрри поворачивается. Высокий и сухощавый, он в темном приталенном костюме в мелкую полоску с красным галстуком. Заметив Пола, Кэрри быстро направляется к нам. Его жена умерла более десяти лет назад, оставив мужа без детей, и к Полу он относится как к собственному сыну.
— Мальчики! — Кэрри раскидывает руки, как будто собирается обнять нас, и поворачивается к Полу: — Не ожидал увидеть тебя так скоро. Думал, ты еще работаешь. Приятный сюрприз. — В его глазах нескрываемое удовольствие, пальцы теребят запонки. Он здоровается с Полом за руку.
— Как дела?
Мы оба улыбаемся. В его голосе энергия молодости, но голос — единственное, что устояло перед жерновами времени. В последний раз я видел Кэрри шесть месяцев назад, и с тех пор в его движениях появилась некоторая скованность, а под плотью лица словно образовалась небольшая пустотка. Сейчас Ричард — владелец аукционного дома в Нью-Йорке и попечитель нескольких музеев, куда более крупных, чем этот, но, по словам Пола, после того как из его жизни ушла «Гипнеротомахия», заменившая книгу карьера так и осталась побочным занятием, попыткой забыть то, что было до нее. Никто так не удивлялся его успеху в бизнесе и не ценил этот успех меньше, чем сам Кэрри.
— Кстати, — говорит он и поворачивается, как будто хочет представить нас кому-то, — вы уже видели картины?
За его спиной висит картина, которую я никогда раньше не видел. Я оглядываюсь — все новое.
— Они не из университетской коллекции, — говорит Пол.
Кэрри улыбается:
— Не из университетской. К сегодняшнему вечеру каждый из попечителей принес что-то свое. Мы даже заключили пари на то, кто сможет представить для экспозиции наибольшее число полотен.
В речи Кэрри, старого футболиста, до сих пор звучат термины из мира ставок, пари и джентльменских соглашений.
— И кто победил?
Он уклоняется от прямого ответа:
— Музей. Мы же стараемся ради
Все молчат, и Ричард обводит взглядом лица попечителей, оставшихся в зале после нашего появления.
— Я собирался показать вам все после собрания, но не вижу причин, почему нельзя сделать это сейчас. — Сделав знак следовать за ним, Кэрри идет в комнату слева.
Мы с Полом переглядываемся — он тоже, похоже, ничего не понимает.
— Джордж Картер-старший принес вот эти две. — Ричард, не останавливаясь, указывает на две небольшие гравюры Дюрера в старинных, словно сделанных из мореного дуба рамах. — И вон того Вольгемута. [20] — Кивок в направлении дальней стены. — А эти две милые картины маньеристов [21] — от Филиппа Мюррея.
Кэрри ведет нас во вторую комнату, где представители искусства конца двадцатого века уступили место картинам импрессионистов.
20
Михаэль Вольгемут (1434–1519) — немецкий живописец и гравер.
21
Маньеристы — представители маньеризма, направления в западноевропейском искусстве XVI в.
— Семья Уилсонов экспонирует эти четыре: одну Бонна [22] , маленькую — Мане и две Тулуз-Лотрека. — Он дает нам возможность посмотреть на них. — Марканы добавили вот этого Гогена.
Через главный холл мы проходим в зал античности.
— Мэри Найт принесла только вот этот римский бюст, но говорит, что может оставить его здесь навсегда. Очень щедрый дар.
— А что ваше? — спрашивает Пол.
Кэрри ведет нас по кругу, так что мы возвращаемся в первый зал.
22
Леон Бонна (1833–1922) — французский живописец, портретист и преподаватель.
— Вот мое. — Он делает широкий жест рукой.
— Что именно?
— Все.
Мы обмениваемся взглядами. В зале представлено не менее дюжины работ.
— Подойдите сюда, — говорит Кэрри, возвращаясь к тому месту, где мы его нашли. — Хочу показать вам кое-что.
Он ведет нас от картины к картине, но ничего не говорит.
— Что у них общего?
Я качаю головой, но Пол замечает сразу.
— Тема. Они все передают библейскую историю об Иосифе.
Кэрри кивает.
— Верно. «Иосиф продает пшеницу». — Он указывает на первую. — Ее написал Бартоломей Бреенберг [23] около 1655 года. Ее я взял в Институте Барбера.
Кэрри выдерживает паузу, затем переходит ко второй картине.
— «Иосиф и его братья» Франца Маулберша. [24] 1750 год. Обратите внимание на обелиск на заднем плане.
— Что-то похожее есть в «Гипнеротомахии», — говорю я.
23
Бартоломей Бреенберг (1599–1659) — голландский гравер и живописец.
24
Франц Антон Маулберш (1724–1796) — австрийский живописец.