Правило четырех
Шрифт:
— Ричард говорил, что здесь есть упоминания о Франческо Колонне, — говорит Пол. — Франческо ожидал прихода какого-то корабля. Смотритель заносил в дневник свои наблюдения за ним и его людьми. Записывал, где они остановились, что делали.
— Возьми ее на один день, — вмешивается Билл. — Если потребуется, сделай копию. От руки. Выпиши, что необходимо. Но мне нужно ее вернуть.
Пол отрывается от книги.
— Ты уходишь?
— Да, мне пора идти.
— Увидимся на лекции Винсента?
— На лекции? — Стайн останавливается. — Нет. Не смогу.
Руки у него снова начинают дергаться, так что я стараюсь не смотреть.
—
— Конечно. — Пол заворачивает книжку и прижимает к груди. — Просмотрю сегодня вечером и выпишу все, что надо.
— И не говори Винсенту, — предупреждает Билл. — Пусть это останется между нами.
— Принесу завтра. Крайний срок — полночь.
— Тогда до завтра.
Стайн перебрасывает конец шарфа через плечо и выскальзывает из комнаты. Он всегда исчезает незаметно: переступил порог — и вот его уже как будто и не было. Библиотекарша проводит сухонькой ладонью по растрепанному роману Виктора Гюго, словно ласкает шею постаревшего любовника.
— Миссис Локхарт, — доносится до нас голос Билла, — до свидания.
— Это действительно тот самый дневник? — спрашиваю я, когда за Стайном закрывается дверь.
— Только послушай, — говорит Пол и начинает читать вслух.
Сначала перевод идет медленно, Полу приходится иметь дело с лигурийским диалектом, языком колумбовой Генуи, нашпигованным похожими на французские словами.
— «Прошлой ночью был шторм. Один корабль… разбило о берег. Волны выбросили акул… одна очень большая. Французские моряки пошли в бордель. Видели мачты… Корсары?»
Он переворачивает несколько страниц.
— «Хороший день. Мария выздоравливает. Доктор говорит, что моча уже стала лучше. Вот грабитель! Травник сказал, что… вылечил бы ее за полцены и вдвое быстрее. — Пол умолкает, беззвучно шевелит губами, потом продолжает: — Помет летучей мыши лечит все!»
— Но какое это имеет отношение к «Гипнеротомахии»? — нетерпеливо спрашиваю я.
Он переворачивает страницы.
— «Венецианский капитан напился вчера и начал похваляться. Наше слабое место — Форново. Разгром при Портофино. Его утащили на корабль и… повесили на мачте. Утром он еще висел».
Прежде чем я успеваю повторить вопрос, Пол замирает, забыв закрыть рот.
— «Прошлой ночью снова появился тот человек из Рима. Одет богаче герцога. Никто не знает, какие у него здесь дела. Зачем он к нам приехал? Я пытаюсь узнать, расспрашиваю всех, но те, кто знает, молчат. По слухам, в порт должен прийти его корабль».
Я сажусь на стул.
— «Что там такое ценное, на этом корабле, что он приехал из самого Рима? Какой груз? Женщины, говорит пьяница Барбо. Турецкие рабыни. Гарем. Но я видел этого человека, слуги называют его господином Колонной, друзья — братом Колонной. Нет, он благородный. И еще я видел его глаза. Там нет желания. Там есть страх. Он похож на волка, узревшего тигра».
Пол останавливается. Последнюю фразу он много раз слышал от Кэрри. Даже я узнал ее. Волк, узревший тигра.
Пол закрывает книгу, и она становится похожей на почерневший орех. Воздух наполняет соленый запах.
— Мальчики, — слышится голос из ниоткуда. — Ваше время истекло.
— Идем, миссис Локхарт.
Пол аккуратно заворачивает книгу и прячет ее под рубашку, которую дала ему Кэти.
—
— Нужно показать ее Ричарду.
— Сегодня?
Когда мы проходим мимо миссис Локхарт, та что-то бормочет, не поднимая головы.
— Ричард должен знать, что Билл нашел ее.
Пол смотрит на часы.
— Где он?
— В музее. Там сегодня собрание членов правления.
Странно. Я думал, что Ричард Кэрри приехал в город, чтобы отметить с Полом окончание работы.
— Отметим завтра, — говорит Пол, догадавшись, что меня смущает.
Дневник торчит из-под рубашки черным уголком. Сверху несется усиленный эхом громкий торжествующий голос:
Weh! Steck ich in dem Kerker noch? Verfluchtes dumpfes Mauerloch, Wo selbst das liebe Himmelslicht Trtib durch gemalte Schreiben bricht! [18]18
— Гете, — говорит Пол. — Она всегда заканчивает день Гете. — Он поворачивается и, придержав дверь, кричит: — Доброй ночи, миссис Локхарт.
Ее голос вылетает из открытой двери вихрящимися клубами.
— Да-да. Доброй ночи.
ГЛАВА 6
Насколько я смог понять, сложив разрозненные отрывки рассказов и воспоминаний отца и Пола, Винсент Тафт и Ричард Кэрри познакомились в Нью-Йорке, встретившись на какой-то вечеринке в Манхэттене. Тафт был тогда молодым профессором Колумбийского университета, не таким толстяком, как сейчас, но с тем же ненасытным пламенем в животе и такой же грубостью в характере. Автор двух книг, изданных в течение восемнадцати месяцев после окончания диссертации, он пользовался любовью критиков и считался модным интеллектуалом, настойчиво пробивавшимся в светские круги. Что касается Кэрри, тот, получив освобождение от службы в армии по причине шумов в сердце, только начинал карьеру в мире искусства и, по словам Пола, заводил нужные знакомства и постепенно создавал себе репутацию на быстро меняющейся сцене Манхэттена.
Первая встреча случилась на вечеринке, когда изрядно подпивший Тафт выплеснул коктейль на стоящего рядом спортивного вида крепыша. Ничего необычного в этом не было, потому что, как сказал Пол, к Тафту тогда уже прочно приклеился ярлык выпивохи. Поначалу Кэрри не придал эпизоду большого значения, но потом понял, что виновник и не собирается извиняться. Проследовав за ним до двери, он потребовал сатисфакции, на что Тафт, направлявшийся по кривой к лифту, ответил угрюмым молчанием. Они спустились вниз, и там уже обидчик перешел в наступление, обрушив на приятного молодого человека град оскорблений, в частности назвав его «ничтожным, отвратительным и грубым».