Правила весны
Шрифт:
— Чего трусите. Собирайте только материал. Место найдем.
Толька бухтит. С ним что-то творится. Целые дни лежит одетым на постели. Смывается с работы, иногда совсем пропускает день.
— Толька, чего ты вола вертишь?
— А вам что? На хвост наступили, что ли…
Он засовывает голову под подушку и лежит, как медведь в берлоге.
В фабзавуче новый приказ:
— …Анатолий Домбов за недисциплинированность и прогулы с 20 октября сего года увольняется…
Это
Ходим на цыпочках.
— Ребята, надо Тольке помочь. Совсем разнюнился.
Возьмем на поруки, может оставят в фабзавуче… с кузнецами поговорим… Нужно будет настроить его.
— Пусть успокоится, тогда возьмем в обработку, а то и вправду по-собачьему всегда с ним… Он горячий, нервный…
Поручаем это Грицке, как самому спокойному.
Толька где-то пропадает. Укладываемся спать. Он является, вытаскивает тетради, книги и все рвет в пену. Снял с гвоздя старую гитару, натянул пальцем самую тонкую струну…
Она жалобно взвыла… тогда он сгребает в кулак все струны и выдирает с колышками. Самой гитарой взмахнул, как топором и рубанул по табуретке… От гитары только щепы в сторону.
Затаив дыхание, боясь проронить слово, смотрим.
Толька уткнулся лицом в постель. Плечи вздрагивают. Плачет.
— Грица, вали теперь.
— Рано..
Ждем.
Толька очнулся, привстал, повел глазами… В комнате он никого не видит.
Шатаясь, подошел к двери, толкнул ее и вышел.
— Шмот, посмотри, куда он.
— Здорово забирает… С чего он?
Прибежал запыхавшийся Шмот:
— Толька спускается на улицу! — Хватает шапку и опять за дверь. Быстро одеваемся и вдогонку.
На улице тишина. Вдали у белого качающегося фонаря бегут двое — один за другим.
— Они… Вдогонку, ребята.
Толька, а через несколько десятков шагов Шмот, мелькают в световых фонарных конусах.
Впереди у канала серые силуэты деревьев. За ними темнота.
Летим галопом.
Слышен крик:
— Толька, куда… Тольк..
Мы у канала. Шмот бегает и машет руками, как подбитая ворона.
— Вот сюда… прямо с разбегу… Прыг через решетку… только брызги на меня.
В темной, густой, как чернила, воде купаются три желтых оконных квадрата, по ним колышутся и ползут жирные змеи кругов.
— Раздевайся, ребята.
Юрка обнажен раньше всех, он стоит за решеткой и вглядывается в воду.
— Темно… Совсем темно, не найдем.
— Это с непривычки, потом просветлеет, вали.
— А какое место?.. Место где? Шмот…
На середине послышался всплеск… Кто-то гулко вздохнул.
— Кто это?
— Толька… Фактура, он. Ухай скорей.
Юркино тело белой полосой описывает дугу и шлепается в воду. За ним остальные.
Холодная вода обжигает тело. Вынырнувший Толька шумно разгребает воду и плывет по течению.
— Толька, хватит колбасить… Вода холодная.
Лязгает зубами нагоняющий его Юрка. Тот молчит, подплывает к берегу и, срываясь со скользких камней, вылезает на берег. Оттуда протягивает руку и помогает вскарабкаться нам, потом падает на каменные плиты.
Около нас уже кучка любопытных. Разглядывают странных пловцов.
— Пьяный попал?
— Нет трезвый как будто.
— Он с моста свалился, я видел.
— Нет, это соседкин муж, он с женой скандалил. Горячий такой… ах, ты господи!..
Шмот, пыхтя, тащит груду одежды. Молча одеваемся, подымаем Тольку и ведем домой.
Любопытные не расходятся, они фантазируют и сплетничают.
За нами тянется водяной след.
В «гарбузии» выжимаем коллективно грязные струйки из Толькиного барахла. Он с синими губами сидит, укутавшись в Грицкину шубу.
— Бросьте, ребята. Пусть так… Все равно завтра дома сидеть… Не люблю я… для чего вы все это? В вонючую канаву полезли мерзнуть… Я и сам бы вылез. Подумаешь, утопленника нашли. Сами грейтесь, а то еще «кондрашка» кого хватит.
Он говорит по-хорошему, значит можно распоясаться и нам.
— Бродяга же ты, Толька. Для чего все заварил? В фабзавуче если упекли, так мы давно сговорились… и тебя опять примут. А он сразу — бух. Пуль-пуль-пуль… Шляпа же ты!
Толька морщится.
— Надоело все… Везде на тебя… А чего так коптить. Раз и готово… Вы думаете, для ферту в воду сыграл, чтобы разжалобить… Чорта с два… Выплыл, потому что противно стало… Мордой прямо в грязь угодил… хлебанул… Липкая, вонючая… и вылетел как пробка.
— Ты же, чорт подери, парень что надо. Лучше многих. А недотрогу из себя разыгрываешь — «Я урод, мол, все против меня». Посмотри на других. Шмот с «фитькой» ходит. Чеби что жердина. У Грицки вся физия в крапинку… у каждого свое. Ты брось фокусничать… с недостатками как с яйцом носиться. Будь как все и конец.
Толька дергает из шубы пачками шерсть.
— Я и то… Да бросьте вы, ребята. Хватит. Просто опупение было… Почумовил и под кувалду… Плевать теперь буду… Да что там… Давайте лучше чайку сгонашим.
Жив курилка!
«Гарбузия» возродилась хотя и не «бузней», но названия, прилипнув, не отстают.
Толька работает. Чеби диктаторски скрещивает руки на груди и имеет соответствующий своему положению тон — он староста и казначей. Получка вся у него.
Нет отдельных сундучков, отдельной шамовки, все — гарбузовское,
— Девчата, идем в Актеатр… У нас две ложи. Празднуем омоложение «гарбузии».