Праведники Меча
Шрифт:
— Хорошо, — согласился Алазариан. — Когда я туда попаду, то поищу. А теперь отдыхай. Ну, пожалуйста: ты слабеешь.
— Я слабею. Слабею с каждой минутой. — На лице Калиды отразилась трудная борьба, которая шла в ее душе. Она начала потеть, а шрам на лбу побагровел. — Я хочу до тебя дотронуться, — сказала она. — Я хочу, чтобы ты заглянул мне в сердце. Сделай это ради меня, чтобы ты всегда помнил, как много ты для меня значил. Но не излечивай меня, слышишь?
Алазариан не знал, что сказать. Его прикосновение способно вернуть мать к жизни, и если он ощутит ее любовь, то сможет не
Леди Калида протянула руку. Она стала хрупкой и костлявой — рукой старухи. Алазариан не мог говорить. Он едва мог дышать. Ее пальцы дернулись — и она потянулась к нему. Их взгляды встретились, и в ее глазах было столько силы, что Алазариан смутился. Он медленно взял руку матери, нежно обхватив ее ладонью. И сила мгновенно овладела им. Магия залила его теплом, и на секунду он превратился в Калиду. Ее сердце и мысли стали его собственными, словно открытая книга. Леди Калида была чистейшим существом, и ее любовь к нему не знала границ: она качала его, словно младенца. Однако он погрузился глубже, закрыв глаза и не двигаясь, открывая такое, чего не ожидал увидеть. Он почувствовал ярость Элрада Лета и кулак, летящий, чтобы нанести ей удар, и почувствовал прощение, на которое способна только святая.
А потом ее чувства внезапно изменились. Ожидая чего-то важного, Алазариан крепко сжал руку матери. Он открыл глаза и увидел, что глаза Калиды закрылись: она думала о чем-то особенном, о чем-то, что ей отчаянно хотелось ему передать. В зеркале своего сознания Алазариан увидел молодую женщину, которой была его мать, — прекрасную и ненамного старше самого Алазариана. Она была с мужчиной, тоже очень молодым — с поразительными белыми волосами и нежным лицом. С трийцем.
Джакирас.
Алазариан сосредоточился на образе отца. Любовь матери к этому незнакомцу лилась через него, и он искренне сожалел о ней и о том, что она не осталась с этим незнакомцем из Люсел-Лора, и что отец отдал ее Элраду Лету.
А потом образ молодых влюбленных исчез, сменившись мучительной жаждой смерти. Алазариан покачнулся, раздираемый ее болью. Однако он не выпустил ее руки и продолжал держать ее, уйдя в эмпатический транс, где время ничего не значило. Его мать умирала здесь, в замке, отнятом у Ричиуса Вэнтрана, в замке, который она ненавидела за то, что это не ее дом. Рука матери из обжигающе горячей стала чуть теплой, и не было ни лязга костей Смерти, ни предсмертного видения Бога. Осталась только пустота.
Его мать умерла.
Алазариан бережно положил ее руку на одеяло и утер слезы рукавом рубашки.
— Я поеду в Черный Город, — пообещал он. — Я узнаю, кто я такой.
1
Дакель, инквизитор императора, танцующей походкой расхаживал у помоста. Его атласная сутана в свете свечей блестела и переливалась, словно живая. Дюжина люстр отбрасывала вокруг него тени, увеличивая его и без того немалый рост. В руке у него был позолоченный свиток, но Дакель медлил начинать чтение, дожидаясь наиболее эффектного момента. Угольно-черные волосы разметались по его плечам. С отработанным изяществом он шел под взглядами сотни раз, и голос его наполнял всю залу. Собрание замолкло,
— Граждане Нара, я обвиняю! — провозгласил он. — Вот свидетельства ужасающих преступлений герцога! — Он эффектно поднял свиток над головой. — И не сомневаюсь, что они потрясут вас, добрые люди.
Герцог Драконьего Клюва Ангорис, сидящий в кресле на мраморном помосте, смотрел на инквизитора с ужасом. Его лицо покрывала болезненная бледность. Он уже полчаса слушал речь Дакеля, и нападки сделали свое дело. Герцог постоянно облизывал губы, томясь по стакану воды — заметно было, что в этом ему отказывали. Казалось, он близок к обмороку.
— Мстительность чужда мне, — объявил инквизитор. — Вы все меня знаете. Я лишь смиренный слуга императора, и только справедливости я ищу.
В толпе послышались скептические смешки. Дакель не обиделся.
— Это правда, — сказал он. — Справедливость — единственная заповедь этого суда. И потому я оглашаю эти обвинения без злорадства или ликования. Я оглашаю их, глубоко сожалея о проступках герцога. Сделанное им умаляет нас всех.
Послышался оживленный шепот ожидания. Дакель дал ему стихнуть, а потом резко повернулся к герцогу.
— Герцог Ангорис, вы предстоите пред этими добрыми гражданами Нара за преступления против человечности, за подстрекательство к бунту, за измену, за варварство и геноцид. Таковы факты в моем обвинительном списке. Огласить мне его для вас?
Герцог Ангорис начал хрипло отвечать, но инквизитор взмахом широких рукавов приказал ему замолчать.
— Добрые люди! — сказал он, поворачиваясь к толпе. — Достойные граждане! — Он улыбнулся. — Друзья! Когда вы услышите обвинения, выдвинутые против герцога Ангориса, вы не усомнитесь в справедливости этого трибунала. Я знаю, что среди вас есть те, кто сомневается в том, что мы здесь делаем. Не сомневайтесь. Слушайте. И приготовьтесь услышать ужасающие вещи.
Ангорис заскрипел зубами. У него не было адвоката — только собственный разум и те редкие моменты, когда Дакель позволял ему заговорить. Инквизитор скользнул ближе к помосту и паучьими руками развернул свиток. Пробежав по нему взглядом, он с отвращением покачал головой.
— Герцог Ангорис! — начал он. — В первый день зимы вы захватили трон в южном ответвлении Драконьего Клюва. Вы убили уцелевших представителей дома герцога Энли и узурпировали власть управлявшего провинцией, который был уполномочен нашим императором. Это так?
— Трон пустовал, — ответил Ангорис. — Это вина императора.
— И во время вашей кровавой вакханалии были зверски убиты сам управляющий и его жена, не так ли?
Ангорис молчал.
— Вы посадили их на кол?
Герцог пытался найти правильный ответ. Каждое слово в свитке Дакеля было правдой, но признаваться в этом было трудно. Ангорис был упрямцем с непробиваемой головой и яростной жаждой независимости. После гибели Энли, законного герцога, он провозгласил себя герцогом южного ответвления Драконьего Клюва. А потом отправился на разрушенное северное ответвление.