Правда выше солнца

Герасименко Анатолий

Глава 9. Неужели ты хотел убить свою мать?

Афины. Восьмой день месяца таргелиона, четыре часа после восхода. Отличный день, чтобы умереть.

Пирейский порт был местом, где жили запахи со всего мира. Жаркий аромат источали пряности: перец, имбирь и корица из Гандхары, шафран и асафетида из Бактрии, либанотис с Кипра. Смолой и живицей благоухало дерево Фолойских лесов. Остро воняли клетки с египетским диким зверьём, но смрад этот терялся в поволоке финикийских

благовоний – терпкий нард, ядрёная камфара, медвяной сандал. Однако сильней всего пахли сами корабли: морской солью и солнцем, дёгтем и гнилыми ракушками, моряцким потом и канатной пенькой. И над всем этим витал жертвенный дым из храмов, где благополучно окончившие тяжкий путь купцы возносили хвалу Гермесу, покровителю торговли и путешествий.

Ну, а из портовых кабаков несло вином, уксусом и луком.

Акрион стоял у маленького оконца и вдыхал эту смесь запахов, такую плотную, что, кажется, ещё немного – и воздух можно будет потрогать. Он любил Пирей. Мальчишкой, как и все, мечтал стать моряком и путешествовать по свету. Возможно, будь Киликий не актёром, а капитаном торгового лемба, Акрион повидал бы Египет, Бактрию и Гандхару. Пережил бы пару дюжин штормов, знал бы имена ветров и умел отличать их по первому дуновению. Но…

Но Семела отдала его в семью актёра.

– Братец, – раздался печальный голос, – давай уйдём.

Он обернулся. Фимения сидела на кровати, подобрав ноги. Пальцы её беспрестанно мяли и разглаживали ткань жреческой одежды, запылённой, оборванной.

– Куда? – хмуро спросил Акрион.

Она дёрнула плечами:

– Не знаю. Лучше всего – в храм. Здесь опасно.

Акрион опёр руки на пояс. Он был очень рад, что нашёл сестру после стольких лет разлуки. Но, признаться, её поведение становилось немного утомительным.

– Кадмил ясно сказал нам оставаться здесь, – сказал он терпеливо. – Обещал вернуться через пару часов. Как же мы уйдём? Нельзя ослушаться вестника богов.

Фимения дёрнула подбородком, посмотрела Акриону в глаза.

– Не верю этому человеку. Не может он быть Гермесом.

Акрион почувствовал, как поднимается в груди раздражение. И одновременно почуял досаду на себя. Из-за того, что злился на родную сестру. Из-за того, что она говорила глупости. Из-за того, что глупости эти трогали, задевали, заставляли, ну…

Думать.

– Отчего ж не веришь? – спросил он, стараясь говорить спокойно. – Вот у меня волшебные дары Аполлона. Всеведущее Око. Могучий ксифос. Их мне передал Кадмил, провозвестник Фебовой воли. Око действительно позволяет богу видеть то, что со мной происходит. А меч…

Он замялся. Меч, кажется, и впрямь был волшебным, если учесть то, что с его помощью удалось сделать. Но это было очень паршивое волшебство. И Акрион надеялся, что оно никогда больше не повторится.

– Меч тоже непростой, – закончил он. – И ещё Кадмил знает всё о Семеле, об отце, о том, что со мной было. Я, как и ты, сомневался вначале, но теперь вижу, что он бог.

Фимения тряхнула головой.

– Не верю! – сказала она громко. – Не могу сказать, почему. Но не верю! Акрион, прошу, послушай… Здесь мне

плохо. Я не привыкла к городу. Давай укроемся где-нибудь.

Она притиснула ладони к щекам.

– Да где укроемся-то? – Акрион тоже повысил голос. – Мы тут укрыты надёжней всего. Кто нас найдёт в Пирее? В порту, в толкучке этой?

– В порту опасно, – она умоляюще подняла брови. – А в храме всегда покойно и тихо. Там даже богачи деньги хранят, чтобы от воров уберечь… Пожалуйста, пожалуйста, пойдём в храм! В Фебион. Заодно помолимся у алтаря Аполлону. Вместе, вдвоём.

Заломило шею – отзывалась ночь, проведённая на дне лодки. Акрион, сморщившись, помассировал затылок. Он не знал, чему верить. Кому верить. Последние три дня принесли событий больше, чем вся его жизнь; во всяком случае, та жизнь, какую он помнил. Ужасные сны, которые оборачивались явью, ужасная правда, которой он предпочёл бы любую ложь, ужасные дела, что он творил, даже когда пытался оставаться в стороне.

Кадмил… Доверять ему не хотелось. С самого начала. Но всему, что он говорил, находилось подтверждение. У Акриона действительно было две сестры, и обе знали брата. Была мать, и она помнила сына, хоть и пыталась это скрыть. Был отец, над ним тяготело проклятие, и оно теперь перешло Акриону, словно наследство – вместо дворца, власти и царских почестей. Была отцовская кровь, пролитая сыновними руками.

И всё же оставался какой-то бессловесный голос – сократовский даймоний? – что неусыпно твердил Акриону: твой Гермес – вовсе не Гермес. Не злодей, нет; и не мошенник. Он определённо обладает волшебными силами. Помогает восстановить справедливость, способен летать, говорит на многих языках, может стать невидимым и внушить свою волю. Всё так; он не дурен. Но и не благ. И божественной сути в нём не больше, чем в простаке Горгии.

«А как же речи Аполлона? – Акрион зажмурился, прислонился лбом к стене. Ведь, если что… Тогда и Аполлон со мною не говорил? И я исполняю не Фебову волю, а…»

Фимения горько вздохнула. Она всё так же сидела на постели, поджав под себя ноги, как маленькая девочка. У Акриона от жалости перехватило дыхание. «Тоже мучается, – подумал он. – Тоже сомневается». Представилось, что и у Фимении есть даймоний. Как она сказала тогда, в лодке? «Сердце болело. Слышала зов, что нельзя оставаться в стороне, надо помочь». Да, это тот голос, который всякий раз отклоняет от того, что намерен делать. Отклоняет от зла. От содействия злу.

«Даймоний – это наша суть, наше божественное начало».

– То, что нас мучает, – вырвалось у Акриона. Фимения подняла голову:

– А?

Он решительно выпрямился. Невольно поморщился, когда хрустнула спина.

– Сходим в храм, – сказал, улыбаясь через силу.

Фимения вскочила с кровати, в один прыжок оказалась рядом. Обняла, чувствительно стиснула без того больную шею.

– Братец, братец! Да, да, идём в Фебион!

Он разомкнул её руки: возможно, резче, чем намеревался.

– Не в Фебион. Слишком далеко, нельзя настолько уж рисковать. Пойдём в храм Аполлона Дельфиния, покровителя моряков. Здесь, в порту.