Правда сталинских репрессий
Шрифт:
В первой «волне» так или иначе имело место (цитирую) "вживание еврейского элемента в сферу русской интеллигенции". Но после 1917 года "через разломанную черту оседлости хлынули многочисленные жители украинско-белорусского местечка, прошедшие только начальную ступень ассимиляции… непереваренные, с чуть усвоенными идеями, с путаницей в мозгах, с национальной привычкой к догматизму… Это была вторая волна зачинателей русского еврейства, социально гораздо более разноперая, с гораздо большими претензиями, с гораздо меньшими понятиями. Непереваренный этот элемент стал значительной частью населения русского города… Тут были… многочисленные отряды красных комиссаров,
Перед нами совершенно верный «диагноз», к которому мало что можно добавить. А любителям выискивать в таких размышлениях «антисемитизм» сообщаю, что снова цитирую рассуждения Давида Самуиловича Кауфмана (1920–1990) — поэта, известного под именем Д. Самойлов. В порядке уточнения скажу только, что, во-первых, людям, о коих он говорит, не только не было «жаль» русской культуры; она в её глубоком смысле была им чужда или даже враждебна. А кроме того, они в значительной или даже в полной мере оторвались и от той культуры, носителями которой были их отцы и деды.
Так, игравший одну из ведущих ролей на писательском съезде 1934 года Ицик Фефер (он стал после него членом президиума Правления Союза писателей) в своей речи заявил о скончавшемся накануне крупнейшем еврейском поэте Хаиме-Нахмане Бялике (1873–1934), что тот писал "о разрушенном Иерусалиме и о потерянной родной земле, но это была буржуазная ложь…". И вынес Бялику совсем уж тяжкий приговор: "Перед смертью он (Бялик. — В.К.) заявил, что гитлеризм является спасением, а большевизм проклятием еврейского народа" (кстати сказать, как совершенно точно известно, Фефер в 1940-х годах был немаловажным секретным сотрудником НКВД-МГБ; не исключено, что это его сотрудничество началось намного раньше).
Выше уже шла речь (в частности, в связи с размышлениями Л.П. Карсавина) о том, что неверно говорить в XX веке о евреях «вообще», ибо есть евреи, сохраняющие свою национальную сущность, евреи, так или иначе вжившиеся в русскую (или иную) культуру, и, наконец, те из них, кто утратил еврейскую культуру и не обрел реального приобщения к русской. И это в высшей степени существенные различия; именно последний «тип» и был «востребован» в условиях революционного катаклизма, и, в частности, именно люди этого типа играли значительнейшую роль и в литературе, и в других "жизненно важных областях", включая ОГПУ-НКВД.
И обсуждение роли этой части, этого «типа» евреев, по сути дела, не является обсуждением собственно национальной проблемы: перед нами политическая и идеологическая проблема, хотя и связанная с людьми определенного национального происхождения. Поэтому несостоятельны попытки усмотреть в предлагаемом обсуждении «антисемитскую» тенденцию, то есть «критику» евреев как этноса, как нации; это станет совершенно ясным из дальнейшего.
Уже говорилось, что на съезде писателей 1934 года не было ни Ахматовой, ни Булгакова, ни Заболоцкого, ни, разумеется, арестованного 2 февраля 1934 года Клюева. Но не было на нем и выдающегося русского поэта еврейского происхождения Осипа Эмильевича Мандельштама (1891–1938), которого арестовали через три с небольшим месяца после Клюева — 13 мая 1934 года, то есть за четыре месяца до съезда.
И я обращаюсь теперь к личности и судьбе О.Э. Мандельштама, поскольку пристальное
В настоящее время идут споры о том, был ли Осип Эмильевич «русскоязычным» еврейским поэтом или же русским поэтом еврейского происхождения, В февральском номере журнала "Наш современник" за 1994 год было опубликовано сочинение живущего ныне в США «русскоязычного» еврейского литератора Аркадия Львова "Желтое и черное", в котором он с помощью разного рода соображений стремился доказать, что Мандельштам страстно хотел стать подлинно русским поэтом, но ему это-де ни в коей мере не удалось. Однако в предисловии к сочинению А. Львова, написанном Станиславом Куняевым, остроумно и вместе с тем глубоко раскрыта неосновательность сего "приговора".
Споры этого рода вокруг творчества Мандельштама начались давно. В частности, еще в 1924 году Юрий Тынянов объявил, что поэтическая «работа» (характерный для опоязовцев термин) Мандельштама — "работа почти чужеземца над литературным языком", С тыняновской точки зрения, это, надо сказать, отнюдь не было «недостатком», но Мандельштама такое толкование его «работы» явно возмутило — и сильно возмутило: даже через тринадцать лет, в январе 1937 года, он, отправляя Тынянову письмо из ссылки с просьбой (увы, напрасной) о поддержке, все же не смог не возразить ему; "Вот уже четверть века, как я… наплываю на русскую поэзию; но вскоре стихи мои с ней сольются и растворятся в ней".
И, на мой взгляд, перед нами совершенно верное заключение самого поэта, хотя прав и Станислав Куняев, уточняя: "…может быть, все-таки не столько Осип Мандельштам «наплыл» на русскую поэзию, сколько она наплыла на него".
Выше цитировалось рассуждение Давида Самойлова о двух совершенно разных — даже, в сущности, противоположных по своему отношению к русскому бытию и культуре — «волнах» уходивших из "черты оседлости" евреев, первая из которых действительно приобщалась этому бытию и культуре.
Мандельштам родился в 1891 году в Варшаве, но уже на следующий год его семья поселилась в Павловске (под Петербургом), а с шести лет, то есть с 1897 года, поэт жил и учился в столице. В 1914 году Мандельштам пишет статью, свидетельствующую о том, что он поистине благоговейно воспринял русскую культуру и, шире, русское бытие. России присуща, утверждает поэт, "нравственная свобода, свобода выбора. Никогда на Западе она не осуществлялась в таком величии, в такой чистоте и полноте". Эта "нравственная свобода" — "дар русской земли, лучший цветок, ею взращенный… она равноценна всему, что создал Запад в области материальной культуры" (подчеркну, что поэт совершенно верно говорит не о «превосходстве» России над Западом, а об её «равноценности» с ним). Притом в основе этой свободы лежит, по определению Мандельштама, "углубленное понимание народности как высшего расцвета личности" — то есть величие русской культуры уходит корнями в тысячелетнее народное бытие.
Как не без оснований писала вдова Мандельштама Надежда Яковлевна, "мысль у О.М. всегда переходила в поступок". В юности, еще до революции, Осип Эмильевич четырежды посещал страны Западной Европы, прожив там в общей сложности более двух лет. И именно там поэт «выбрал» Россию и даже "отказался от соблазна еще раз посетить Европу", — несмотря на то, что в середине 1920-х годов "заграничный паспорт был обеспечен"; документы "пролежали без толку… — вспоминала вдова поэта, — до самого обыска 34-го года, когда их… вместе с рукописями стихов увезли на Лубянку".