Правда обмана
Шрифт:
«В чем дело?» — приглушенный окрик проснувшегося «каскадера» разбудил начштаба. Майор резко сел, не видя, кто перед ним. Пытаясь разглядеть меня сквозь тень, часто-часто заморгал глазами, стыдливо вытирая тыльной стороной ладони остатки слюны с подбородка. Мда, «ду-у-у-шераздирающее зрелище», как говаривал ослик Иа-Иа. «Пропал боец Асанов. Когда пришли — был, стали выставлять часовых — не нашли», — коротко доложил я майору, наклонившись к нему из темноты. «Всем занять круговую оборону. С проводников не спускать глаз. Выслать группу на поиск пропавшего солдата. А с тобой, сержант, я разберусь после возвращения. Сейчас иди и без бойца не возвращайся! Ротного ко мне», — раскомандовался проснувшийся. Я встал и пошел по направлению к парням, стоявшим тесной кучкой ниже по склону. Когда подошел, они расступились, и я увидел Асанова! Оказывается, Асанов никуда не уходил. Он просто так устал, что, скинув станок от АГС, прошел еще с десяток метров по инерции вниз по склону, где и свалился за первый же попавшийся камень. Все время, что мы
Скоро встало солнце, и шляться по сопке, оставаясь незамеченным, было уже невозможно. Так начался первый мой день в этой засаде. «Каскадер» что-то постоянно колдовал со своей оптикой. Начштаба постоянно крутился вокруг него. Я не стал возвращаться с поста и, заменившись, лег спать прямо на позиции. Отдохнув, пообедал сухпаем, и опять продолжил службу. Ротный меня не дергал, а напоминать майору о себе я не собирался. Асанов тоже предусмотрительно избегал меня. Я внимательно следил, чтобы его не было у меня за спиной. К вечеру все уже забыли о том, что случилось ночью.
Второй день был спокойнее. До рассвета, «каскадер» с белуджами, ротным и еще двумя нашими пацанами ушли в сторону границы. Ярко светило солнце. Было жарко и вода, выпитая на маршруте, наконец-то понадобилась. Всю вторую половину дня начштаба считал запасы воды, выявляя и экспроприируя ее излишки у самых продуманных. Вернувшиеся вечером с группой белуджи, узнав, в чем проблема, быстро предложили простое решение — спуститься и набрать воды. Благоприятные погодные условия, не стоят выгод, предоставляемых местностью. В итоге ночью была предпринята вылазка за водой. В группу вошли: Нишанов, Гера, Мага и два белуджа. Я вошел в группу вместо саперной собаки. В километре от сопки проводники показали нам кяриз. Вход в кяриз представлял собой узкую глубокую траншею, разрезающую от центра до основания небольшой земляной курган. По этой траншее я первым вошел в кяриз. Это был поземный коридор, по дну которого, в сторону границы, бежал ручей. Это была готовая подземная коммуникация, пригодная для скрытного пересечения границы. Ширина подземного тоннеля была около двух метров. Вытянув руки в обе стороны, я с трудом смог коснуться его стен. Темнота, холод и журчание невидимой воды под ногами действовало угнетающе. Я вернулся и позвал остальных. Белуджи остались — не пошли с нами. Ждать своей очереди, и видеть, как пьют другие, — для них это было все ровно, что пить чужим ртом. Мы все одновременно кинулись к воде. Вода была ледяной, много выпить не получалось — от воды так ломило зубы, что начинала болеть голова. Умывшись по пояс в полной темноте, я наполнил две свои трофейные фляги и вышел на поверхность. После тьмы и холода тоннеля ночь встретила мое умытое тело стеной теплого и сухого воздуха. Мы подождали одного из проводников, отправившегося за водой в кяриз по траншее. Наполнив всего две литровые алюминиевые фляги на двоих, он быстро вернулся. Восполнив запасы воды, группа отправилась на точку. Осуществив свою миссию, я добровольно удалился в ссылку к себе на позицию. Чем больше солдат спит, тем меньше от него вреда. Так два дня и прошли — один на один с самим собой. Я надеялся так провести и последний, третий день засады, но видно этому было не суждено случиться. С утра и такие движения — что людям не сидится дома, прутся куда-то, сломя голову!
В мою сторону на велосипеде ехал человек. Он был другой. В прицел винтовки присматриваюсь к этому другому. Он — способ моего существования. Он — граница моей безопасности. Достаточно мне переместиться за ее пределы, как сразу появляется этот другой, мгновенно превращаясь в центр, вокруг которого начинает выстраивать свой, чуждый мне мир. Я — точка отсчета его мира, он — моего. Светлое будущее велосипедиста не за горами, оно — за бугром, с которого я наблюдаю за ним в оптический прицел винтовки. Мы — разные реальности, заполнившие общее пространство войны. Велосипедист медленно приближается, то скрываясь, то появляясь в складках местности. Его видно лишь потому, что он движется. Стоит ему остановиться, и я легко могу
Несомненно, легче сносить трудности, если они являются результатом действия каких-то безличных сил. Но когда трудности моей жизни являются частью какого-то замысла, это сильно ранит мое достоинство. Я понимаю, что где-то рядом есть кто-то, кто знает о нас все то, что мы сейчас знаем о велосипедисте. Кто-то, кому известно, каким образом, чем и почему ограничено наше безопасное пространство. Количество машин позволяет узнать количество людей и их вооружение. Количество вооружения, максимальный БК к нему, запас хода для техники и для людей — все это легко позволяет определить радиус и время нашего действия. Для этого не надо быть семи пядей во лбу — достаточно хорошо знать район действий. Зная границы нашей безопасности, этот кто-то не может приблизиться к нам. Только одним-единственным способом — убивая нас — он может дать нам знать о себе. Если я убью велосипедиста, я скажу кому-то, что я здесь. Но я знаю, что этот кто-то знает, что я здесь. Нет смысла прятаться, когда знают, что ты прячешься. Мы оба, я и этот кто-то, играем свою игру. Он играет с жизнью в жмурки, я — со смертью в прятки. Типа игры в русскую рулетку, но без патронов.
Смерть — это язык нашего с ним общения. Смерть — это единственное, что делает возможным наши контакты. Убивая, мы сообщаем о себе. Что-то же передается через смерть на расстояния в пространстве войны? Расстояние прицельной дальности пересекают символы. Это могут быть звуки выстрела, свет от его вспышки, слова чужих команд в эфире, снаряды, пули, мины или что-то еще. Каждый их понимает по-своему. Для кого-то понимание этих символов чревато невиданными удачами, для кого-то — огромными бедами. Пространство вокруг меня, наполненное этими символами, и есть жизнь — пустая случайность, полная возможностей. Как бы хорошо не был этот кто-то осведомлен обо мне, я должен ему доказать, что еще жив!
Забвение — это память об унижениях. Было ли то, что я помню? Я наливаю водку в стакан. Выпиваю. Мир замирает. Тоска. За окном ночной город. По его улицам, освещенным пятнами желтых фонарей, медленно двигаются одинокие фигурки людей, пролетают машины. Все уплывает куда-то. Я проваливаюсь в темноту афганской ночи. Время словно остановилось. Оно текло там и замерло здесь, сейчас. Выжив там, уже никогда не умереть по чьей-то воле здесь. Стрелка движется на часах, но это лишь видимость. Чем быстрее наступает будущее, тем сильнее изменяется прошлое. Выдавив из себя все там, я освободил место, которое так и не нашел, чем заполнить здесь. Времени осталось очень мало. Его нет на войну с прошлым. Хотя, почему бы и нет? Разве что только, чтобы приобрести товарищей по несчастью? Воспоминания — это как конвой, этапом в прошлое.
С оптическим прицелом легче попадать, но стрелять тяжелее. К оптике приходится приноравливаться — глаз «привязан» к окуляру прицела и должен находиться на его оптической оси. Легче всего фиксировать голову щекой на прикладе, но прицел стоит слишком высоко, и голову приходится фиксировать подбородком. Шея от этого очень устает. При выстреле вибрация подбрасывает винтовку и уводит пулю вверх, причем довольно далеко. То же самое будет, если «навалиться» щекой на приклад, как на скрипку. Опускать приклад в плече слишком низко тоже нельзя — отдачей оружие может выбить назад, вниз из-под плеча, и оптическим прицелом разобьет нос или переносицу. Из-за боязни получить в нос в момент спуска курка инстинктивно поднимаешь приклад правым плечом, при этом отрывы получаются влево и вниз. Но нет такого стрелка из снайперской винтовки, которому не хотелось бы сделать что-то по-своему, чтобы было не так скучно и мучительно.
Опираясь на левый локоть, кистью левой руки придерживаю приклад возле плеча, придавая ему устойчивое положение. Я так стреляю из ПК. Стреляя из винтовки, с удивлением вдруг обнаруживаешь, что дергаешь за спуск, или даже тянешь его в сторону. Это на пулемет можно давить как на плуг. Винтовка не ПК, «играть» прикладом вверх-вниз нельзя — разброс по высоте получается существенный. Для обеспечения точности боя упор должен иметь жесткость, близкую к жесткости руки. Поэтому винтовка у меня сейчас свободно лежит на ранце. Я наблюдаю в прицел, как велосипедист уверено приближается к нашему холму.
Вижу, как наперерез ему крадутся пацаны. Вижу, как они спускаются в овраг у подножья холма. Вижу, как туда весело скатывается велосипедист. Вижу, как он лихо, с ускорением, выскакивает из оврага и словно на финишной прямой прибавляет оборотов. Я щелкаю клавишей приема-передачи. Тишина. Щелкаю еще раз — опять тихо. Велосипедист едет прямо на меня! Я отчетливо вижу его в прицел. Бородатое лицо. Свободный конец чалмы обернут вокруг подбородка — закрывает лицо от пыли. Когда он проезжает мимо меня, отчетливо слышу, как скрипят каретки педалей его велосипеда. Я так долго его ждал, что обламываться второй раз не собираюсь. Человек на велосипеде удаляется. Я три раза подряд щелкаю рацией — прием-передача. Команды по-прежнему нет!