Правь, Британия!
Шрифт:
— Минуточку, пожалуйста, — Таффи поднял руку. — Я считаю, что будет очень полезно прочитать всю поэму. Пусть ее услышит широкий круг людей. — Он взглянул на Эмму, затем потянулся за карандашом и блокнотом. — Запишите, что вспомните, и пусть бабушка прочитает это в эфире.
— Не поможет, — вздохнула Мад, — я забыла очки.
— Возьмите мои, леди, возьмите мои. — Он снял очки и широким жестом протянул их Мад. Без очков его голубые глаза выглядели беззащитными, блеклыми.
Мад надела очки, нахмурилась и мгновенно преобразилась в иное существо: старое, злое, чужое. Вот что происходит с людьми, подумала удивленная Эмма, которые теряют свой облик, перестают быть самими собой; так бывает с людьми, которые влюбляются
— Сними их, — быстро сказала Эмма, — ты выглядишь ужасно.
Мад повернула голову, и под ее пристальным взглядом из-под чужих очков Эмма вновь почувствовала себя ребенком, примерно таким, как Бен, а бабушка предстала перед ней в парике и гриме, что сделало ее, такую любимую и знакомую, чужой и неузнаваемой, словно при этом она изменилась и внутренне. Мад засмеялась, сняла ужасные очки и вернула их валлийцу.
— Мне все равно, как я выгляжу, — сказала она. — Беда в том, что в них ничего не видно. Все расплывается.
А ведь, подумала Эмма, когда их надевает мистер Уиллис, у него на лице они смотрятся, даже защищают его, без очков его глаза превращаются в глаза загнанного животного.
— Придется тебе помочь мне выучить поэму, — сказала Мад. — Она очень длинная?
— Очень даже длинная, — ответила Эмма. — И не слишком подходящая. Мы учили ее в школе, чтобы получить отличную оценку, и я помню только отдельные строфы.
— Например?
Например… Эмма пробовала вспомнить. Написана в 1802 году в Лондоне — было ли это связано с Амьенским миром [30] , или со вновь разгоревшейся войной, или еще с чем-то? Строки путались в памяти. Она прочитала вслух:
30
1 Мирное соглашение, подписанное 27 марта 1802 года в Амьене (Франция) между Британией, Францией, Испанией и Батавской республикой, выгодное для Франции
Она остановилась, сосредоточилась. В голове пусто, абсолютно пусто. Подождите минуту.
…Мы себялюбцы, и наш дух недужен.Вернись же к нам, дабы, тобой разбужен,Был край родной и к жизни воскрешен!Дальше, в другом сонете, было что-то о тиране, как там говорилось?
Достоин славы только тот поэт,Чьи песни в тяжелейшую годинуНадежды на свободу не покинут,Дух непокорства если им воспет,Священней долга цели в мире нетДля чести всех людей любого века— Избавить от тиранов человека,От слез и крови, что залили свет.Кто против тирании восстает,НеНадежды на свободу… Да, но часть о свободе была в другом сонете.
Свобода — выбор нам иль смерть; мораль и веру Нам Мильтон дал; язык Шекспира — наша речь… Мы первенцы земли, и титулов не счесть.
Это было связано с наполеоновскими войнами… А этот кусочек она так любила декламировать в классе:
Дух вечной мысли, ты, над кем владыки нет,Всего светлей горишь во тьме темниц, свобода,Там ты живешь в сердцах, столь любящих твой свет,Что им с тобой мила тюремная невзгода.Когда твоих сынов, хранящих твой завет,Бросают скованных под сень глухого свода,— В их муках торжество восходит для народа,И клич свободы вмиг весь облетает свет.Эх! Ничего не получается. Все перепуталось. Неудивительно, что мистер Уиллис обменивается взглядами с Мад и пытается спрятать улыбку.
— Извините, — сказала Эмма. — Я декламировала случайные отрывки из разных сонетов. — Она обратилась к бабушке: — Брось ты эту затею.
— А я так и сделала, — коротко ответила Мад. — Мою работу сделала ты.
— Что?!
Мад кивнула мистеру Уиллису:
— Покажи ей.
Мистер Уиллис открыл ближнюю половицу. Среди всякой всячины лежал маленький магнитофон. Катушки с лентой вращались. Он выключил запись.
— Ты, наверное, подумала, что вновь оказалась в школьном классе, — сказал он Эмме. — Ты так сосредоточенно смотрела в потолок, что не заметила, как я сделал твоей бабушке знак и показал магнитофон в волшебном сундучке, а она дала согласие. Так что мы записали твой голос, и теперь, слушая радио, люди услышат только молодой голос, читающий эти проникновенные стихи. Сегодня вечером я передам это в эфир.
Колдун и ведьма поглядели на Эмму и засмеялись.
— Как же так, — взорвалась Эмма, — это нечестно, я никогда бы не согласилась на такое, и все строфы перепутаны, нет никакого смысла.
— Совсем наоборот, они содержат глубокий смысл. Весьма вдохновляющие строки, — сказал он. — Хочешь послушать запись?
— Нет, — Эмма вскочила на ноги и заходила взад-вперед по деревянному полу. — Мад, — взмолилась она, — но ты не можешь этого допустить. Пожалуйста, заставь его отдать ленту, и мы ее сожжем.
— Чепуха, — твердо сказала Мад. — Таффи совершенно прав, строки очень вдохновляющие, и то, что они идут не по порядку, прекрасно подходит для нашей цели. — Она поднялась с расшатанного стула и поправила свою Маоцзэдуновскую кепку. — Родная, ты читала прекрасно, — щедро похвалила она Эмму, — намного лучше, чем это сделала бы я. Я никогда не умела говорить стихами. Таффи, обязательно расскажите нам, какой это окажет эффект на ваши кельтские массы ина всех других людей из подполья. Пойдем, Эм, Дотти беспокоится, почему мы так надолго пропали.
Она двинулась к двери. Мистер Уиллис, однако, опять надел наушники. Лицо его было сосредоточенно, он напряженно вслушивался.
— Подождите секунду, — торопливо произнес он, — что-то передают. Что-то странное…
На его лице появилось изумление. Он сдвинул наушники, и Эмма расслышала приглушенный голос. Кто бы это ни был, говорил он быстро, похоже, в возбуждении, и вдруг голос затих, оборвался. Наступила тишина. Мистер Уиллис повернулся к гостям, сквозь очки в его глазах читалось самое неподдельное изумление.